Marble Angel

      Из почти тёмной комнаты, что освещает только свет из маленького окна, слышны краткие быстрые постукивания. Работа с мрамором – тяжело. Сделать его пластичным – ещё тяжелее. Но он сможет. Не зря ведь старается несколько лет, правильно? Каждая морщинка, коих имелось мало, каждый изъян, должны в точности совпадать с оригиналом. Не зря ведь бывают моменты, когда он живёт на одних кашах месяц, работая исключительно над скульптурой. Не зря ведь он потерял на этом пути почти всех. Всех. Кроме себя.       Это было сложно. Несколько кусков мрамора были отложены далеко и навсегда, ведь ему казалось, что он напрасно сделал лишний стук, ведь родинка расположена правее, и вообще нужно начинать всё заново. И поза не та, и вообще всё не то. Но сейчас – почти готово. Образ вытачиваемого чётко засел в голове, хоть и на фотографии с персоной он не смотрел уже больше чем полгода. Сейчас самая настоящая осень – временами ливень затягивается до четырех дней, а потом солнышко может рассеять весь туман за какие-то там пару часов, и все как ни в чем не бывало выходят из своих жилищ, дабы увидеть необычайной красоты вихрь листов самых красивых красок. Для него эти краски были по-особому красивы. Словно цвет волос, словно оттенок излюбленного пятна, словно прикрытая блеском в глазах масть. Чертовски больно, взбудораживающе хорошо. Но скульптура серая. Может, он сейчас тоже серый? Или же ему не посчастливилось попасть в рай? Нет, не может быть, он просто создан для этой роли. Не то, что мастер. Не то, что Коконой.       В мыслях десятки аккордов из произведений Шопена, иногда яркие как сама небесная лазурь, иногда жуткие, словно созданные для психоделических картин, от коих паника приходит за считанные секунды, а уходит не меньше чем за час, рука дрожит и работать в таком состоянии над своим искусством просто непростительно, непозволительно, отвратительно, чувственно, прекрасно. Интересно, когда ангел играл их для него, у него были такие же чувства? Он тоже был на грани? Если так, то он всё равно продолжал играть. Его руки были словно тот самый мрамор, из которого сейчас делается точно его фигура. Коконой помнит, как его ангел, сидя в паре метров от него покачивался, играя на рояле, иногда поглядывал на своего спутника через выпадшую прядь. Он не смел резко останавливаться. Он всегда доигрывал всё до конца, оставляя за собой тысячу смешанных эмоций внутри своего возлюбленного. А после и вовсе размозжал их, сыграв напоследок какой-нибудь септаккорд и задержав на нём педаль. Это оставляло невероятные следы в мире по горло влюблённого юноши. Ангел любил с ним играться. Ангел любил его... любить. И Коконой любил его. Но он не любит говорить слово «люблю». Их чувства для него это определённо что-то большее. Вот только такого слова нет.       Необычно и тысячу раз больно. Коконой, ты точно стучишь по мрамору, а не по самому себе? Как тебе не стыдно стучать по лицу божества в лице Сейшу? Но удивительно, наверное, что ты понимал истинную цель с самого начала, и несколько забавны твои попытки вспомнить какая же там длина этого волоса?       Он вспоминал, но если нет, то делал так, как велит рука. Иногда это был один краткий стук в день, в остальное время которого он пил кофе, и думал-думал-думал. Он бы ушёл, но поклялся себе завершить хотя бы одно. Своё самое светлое. Никому кроме него ненужное. Но кто знает, может, через сотни лет его мраморная любовь будет сиять в одном из музеев неизвестных авторов? Или же останется где-то на складе крупного предприятия, или вообще выкупится за гроши на аукционе случайным прохожим. Значения особого не имеет. Его кровь ведь не сотрут?       Стук-стук. Почти готово. Долго шёл, и наконец пришёл. Хаджиме смотрит на статую юноши, перепроверяя всё на ошибки. Всё так как должно быть. Ладонь касается шеи статуи. Гладкая, пластичная, мягкая. Как и сам беловолосый ангел. Он хочет сделать последний шаг, но ещё слишком рано-рано-рано-рано. Ни в коем случае нельзя. До него есть ещё несколько свершений.       Первое свершение заканчивается, когда Коконой берёт со стола маленький, мощный револьвер. Вторым делом предстоит зарядить сие орудие. Один патрон, что лежал где-то за статуей поднят и водвинут в барабан. Глубокий вздох и мысль о невозможности ситуации. Краткий взгляд в окно. Осень так прекрасна. Третий шаг, которым он был пьян последние три дня. Ладонь левой руки касается правой щеки статуи, губы припадают к мрамору, оставляя на нём едва заметный мокрый след. Последний шаг. Бесповоротный и необычайно сумасшедший. Курок опущен. Быстрый выдох и краткое «цветок мой», после чего спусковой крючок нажат. Если бы музыкант сочинял по этой истории симфонии, или хотя бы маленький этюд, то последней нотой явно была бы соль во второй октаве. Такая же лёгкая, быстрая, и слегка запятнанная кровью, как и произведение искусства из мрамора, рядом с которым лежит существо с уже хрустальными и открытыми глазами, с выпавшим от отдачи револьвера из рук новоиспечённого по своему желанию трупа.