Watching through my fingers

You might have to excuse me

I've lost control of all my senses

And you might have to excuse me

I've lost control of all my words

So get drunk, call me a fool

Put me in my place, put me in my place

Pick me up, up off the floor

Put me in my place, put me in my place.

      Каз всё равно оставался язвительным и саркастичным, а временами таким холодным и закрытым, что Инеж не верила в их без того зыбкие и непонятные отношения. А иногда, поздними вечерами, в Бочке, когда ночь только-только вступала в свои права, он осторожно, почти пугливо переплетал ее мизинец со своим.       Без перчаток, разумеется.       От столь интимного сокровенного действа сердце заходилось в бешеном ритме, а прерывистое дыхание становилось до того громким, что, казалось, разбудит не только весь Кеттердам, но и всю Керчию в придачу. Каз улыбался слабо, едва-едва поднимая уголки тонких губ.       Их совместная, если ее так можно было назвать, жизнь, естественно, отличалась от проживания вместе остальных пар. Не то чтобы Инеж хотелось романтики и близости. Не то чтобы они могли. Тактилофоб и девочка из дома удовольствия. Даже звучит смешно.       Но это не значило, что они не проявляли заботу. Проявляли, просто по-своему. Неумело, и, может быть, не так, как привыкли считать в обществе.       Инеж всегда следила за тем, чтобы в нижнем ящике всегда хранилась новая пара черных тонких перчаток. Ткань их была легкой, но прочной — то, что надо для умелого карманника. Каз даже доверил ей сделать маленькие прорези в них.       После окончания их безумного приключения Инеж практически перестала быть собирательницей секретов в Кеттердаме. Вместо этого она занялась подготовкой к новому путешествию — набор команды, закупкой вещей для долгого пути. Но она всё равно умудрялась разбивать локти и колени при неудачных спусках с крыши. Это было редкостью, да, но Каз неизменно усаживал ее на свой стол, дабы было легче дотянуться до ее увечий, и обрабатывал раны. Всегда сам.       И без перчаток.       Быстро и невесомо очищал ранки от уличной пыли и грязи, бережно промывал их антисептиком и перебинтовывал крепко, но мягко. Иногда, может, задерживался кончиками пальцев на девичьих предплечьях, чуть поглаживал старые шрамы, и будто глубоко сожалел о каждом из них.       — Когда ты собираешься уехать?       Инеж спрыгнула с подоконника, неслышно и мягко — как всегда. Небрежно повела плечами, сбросила темную накидку с худых плеч. Каз внимательно следил за каждым ее движением, подмечал отсутствие новых ссадин и царапин. Значит, Инеж не занималась его новым поручением. Тогда чем?       — Навещала родителей? — догадывается Каз. Инеж кивает. Садится на кожаный диван рядышком, почти касаясь левой рукой чужого бедра. Каз молчит, а Инеж не решается нарушить тишину тоже.       — И как? Всё нормально?       Всё хорошо с ними? Ты как?       — Да.       — Уходишь?       Останешься со мной?       Инеж мотает головой, растягиваясь на диване так, чтобы ни одной частью тела не задевать Каза. Он замечает это и смягчается, мягко потянув ее за запястье. Инеж безропотно укладывает голову на чужие колени, чувствуя мягкие касания к собственным волосам.       Он старается. Инеж прячет улыбку, расслабляется, позволяя чутким пальцам распускать пучок с макушки, параллельно прочёсывая отдельные прядки и распутывая узелки. Это максимум, что они могут позволить сейчас, но по крайней мере сейчас Каз без своей привычной брони.       Без убийственной трости, строгих костюмов и шляпы он похож на подростка — кем он и является, если по-честному. Не Боссом Бочки, не Грязными Руками, не демоном, рожденным в Кеттердаме, а юным — даже чересчур — мальчишкой, который спас Инеж из публичного дома. Он был молод, но держался так, что не возникало сомнений в его опасности.       И этот мальчишка показал, что Инеж тоже может быть опасна. Неудержима, убийственна, неуловима.       И любима.