Мертвецы

«Домой.»  — Кейл смеется, смехом горьким и на хрип более похожим душу выплевывает из слабого тела, не способного сдержать в себе безграничны просторы. У него нет дома. Нет ни семьи, ни места, куда бы можно было вернуться, ни того, к кому можно было бы прийти.       Он в гордом одиночестве сидит на холодной стене, которой от мира отгородил своего маленького ребёнка, и готов спрыгнуть. Но голос, тягучий, плавный, все звенит на подкорках, молит вернуться домой.       И Кейл почему-то не может его ослушаться, возвращается на ватных ногах, цепляясь мутным взглядом за лица нечеткие, фальшивые, смотрит недоуменно на маленькую девочку, уткнувшуюся ему в грудь, что сестрой себя зовёт и ручонками маленькими обнимает отчаянно, словно боясь отпустить, потерять. Видит взгляд обеспокоенный младшего брата, — так его представили — но тот так и не движется с места, пока не получает слабого кивка, идёт осторожно ближе, стараясь не спугнуть что-то непонятное, затишье среди непрерывных бурь, в душе все чувства сметающих.       Кейл их не знает, не помнит больше букв изящных на бумаге, в имена знакомые сердцу одному сложенных, но они — да. Он это понял по взволнованным голосам, обеспокоенным взглядам, вопросам, которые уже не помнит. И чувство в груди кричит, что он тоже, тоже их любит, тоже боится, тоже. Но его не слышат за стенами глухими, без единой задоринки.       Голос успокаивается. И Кейлу хочется верить, что это и есть дом, но стоит ему взглянуть поверх детских макушек на родителей, нерадивых, неумелых, чужих, как оно снова заводит свою шарманку, снова умоляет так страстно, с ума сводит.       Кейл смотрит с раздражением на образ фальшивый из его сознания, на алые волнистые локоны, вздрагивающие от смеха, на счастливую улыбку и совершенно пустые глаза — он забыл, какого видеть в них плескавшуюся нежность или вообще что-то, кроме безразличия и презрения, он видел лишь непонятное ему чувство в глазах младших, от которого почему-то становилось немного теплее даже в самую метель, о стекло снегом и криками разбивающуюся.       Вздыхает и в карминовую косу вплетает изящно застывшую в памяти красоту цветов и свое отчаяние, осторожно, тщательно, боясь, что прядка выпадет вместе с его воспоминаниями, бережно хранимыми в этом призрачном образе, словно кукле фарфоровой. Она игриво улыбается и спрашивает, доволен ли. Кейл молчит, стараясь на голос не отвечать и никак на существо не реагировать — знает, что не отстаёт потом — и продолжать кропотливый труд свой, но голос не унимается, в сознание проникает ручейком едва заметным, кровью затуманившим сознание.       Ему страшно. До безумия боязно, что не выдержит, что уйдёт с ней в мир загробный, когда руку белоснежную протянет в зове души, но от того же умиротворенно и легко, что не будет больше ничего в нем, что сможет отказаться от последнего маячка, от последнего буйка, сдерживающего его от утопания в океане мира, от растворения в судьбах других эфирным дымком, воспоминания пеленой закрывающим. Его никто не вспомнит.       Он смеётся прерывисто, задыхаясь и снова хрипя сорванными голосовыми связками, искусанные губы складывая в подобие усмешки, глазами-полумесяцами, ледеными и тёмными, пожирая так, как беспощадно разрушали его. Она знает. Знает, что он ее слышит, что видит, но знать ни в коем случае не должна, что верит, что желает сдаться и отбросить последнее человеческое, что в нем осталось — страх. Единственное, что сковывало цепями бесчувственного железа, тяжестью чужой ответственности, не давало бездумно сорваться в бездонную пропасть, исчезнуть из этого мира.       Иначе он станет таким же. Пустой оболочкой чьих-то воспоминаний, призрачным образом на потемках сознания. Или исчезнет совсем, растворится в событиях и нещадно ускользающем времени, в смертях сотен других людей, что было бы даже лучше, чем медленно сводить с ума и завлекать в свой образ жизни кого-то из близких лишь за светлый ум и за то, что остался жив в слабой памяти и броских словах, в молитвы над надгробием безжизненным и чужим, без света и тепла человеческого, складывающиеся, но уже ничего не значащими — поздно, уже мертв, уже не простит, даже если слышит и внемлет, если надеется и хочет любить. Уже не может — желание глухо о тело мертвенно остывшее разбивается, рассеивается, скатывается кровью с ногтей, в кожу впивающихся в попытке себя простить, забыть, унять противно липкое чувство, по телу растекающееся от разорванной грудной клетки, где и сердца-то давно и нет, нечему болеть, да тело фантомную боль испытывает, вспоминает, что должно страдать, что разлука неприятной должна быть, а не приносить облегчение, груз с плеч снимать — неправильно, несправедливо, больно.

***

      Его запястье — особое место, куда прикасаться разрешено строго никому, кроме него. Но множество рук липких, потных, холодных за него хватаются, боль причиняют одним прикосновением по цветам багровым, на коже белоснежной распустившимся поломанным узором. Кейл сам их нарисовал, притворяясь художником, и у него вышел шедевр мирового искусства, но его никому ни за что показывать нельзя — не поймут, упекут за холодные белые стены, сочувствие противное не выражающие.       И Кейл готов согласится, лишь бы не видеть презренных взглядов, холодных от беспричинной ненависти за одно лишь существование, на него направленных, но аловолосая девушка вскакивает, стоит ему позволить себе мысль об этом, и говорит, что уйдёт, если он посмеет, а ему бы ни за что не хотелось бы её потерять, потому мириться с чувством отчаяния, внутри разросшимся красивым кустом роз с острыми шипами, его сердце пронзающими, когда он в объятья стеблей бежит, а стебли вокруг шеи его приветственно обвиваются. «Знаки ангелов, — говорит маленькая девочка-оборванка из приюта, куда он носил еду каждый день, чтобы разбавить серые дни и привязать к себе живых людей, чтобы верить, что нужен в этом мире хоть кому-то, раз не себе. — Я видела их у мамы. Когда я спросила, она лишь на меня закричала, хотя в тот день я и принесла ей деньги, данные мне добрыми дядями и тётями. А мне ведь повезло, целых пятнадцать тысяч галлонов, понимаешь? Папа бросил в меня бутылкой, тогда я спросила у бабушки, и та все-все мне рассказала.» «Что же она тебе рассказала?» — мягко спрашивает Кейл, присев на корточки рядом с грязной нищенкой, сидящей на холодном каменном полу и с видом задумчивым смотрящей куда-то вдаль, вспоминая. «Это знаки ангелов, что упали на землю и хотели бы вернуться обратно в лучший мир, — девочка смотрит прямо ему в безжизненные глаза, не боясь всепожирающей пустоты, поселившейся там, и чуть прищуривается. — Дядя, Вы ангел?»       Кейл не говорит, смеется и гладит девчонку по голове рукой, в белоснежную перчатку облаченной, грязь в неё въедается, в тюрьме роскошной о жизни напоминая.       Нет, он отнюдь им не был. Его матушка — да, пожалуй, лучшей из них, но он лишь уродливый монстр, дитя-полукровка, вынужденный подделывать знаки на запястьях, чтобы его не узнали.

***

      Кейл духи распыляет на шею, не на руки, где покоятся тяжестью золотые часы, мучительно медленно отсчитывающие секунды его бесполезного бытия, и голос шепчет, что иначе будет больно. А он не слушает и ночью, когда никто не видит, в тишине ночной, с рассветом стирающей все следы преступлений, дню не открывая, шипит раздражённо сквозь безумную улыбку, а она смеётся, говоря, что знала.       Те существа, нелюди, но созданные по их подобию, он по началу не отличал их от настоящих. Фальшивки были странными, непонятными, по-старинному и смертно роскошно одеты. Осознание закрадывается с сожалением — они не дышат. Их груди не вздымаются, чтобы насытить обжигающим воздухом сухие лёгкие, а глаза стеклянные, нет в них эмоций плещущихся, не прочитать по ним души — её нет.       Их много. Кейл знал, что в книжках зовут их благородно призраками, душами умерших, но как их, безумных, слепых, с ума сводящих намеренно, к себе завлекающих, можно звать иначе, чем тварями? Твари — истинные души людей, от оков и запретов общества освободившиеся. Они корявые, поломанные, неказистые, угловатые, острые, не прикрыв золотым да шелковыми блеском одежд, и запах гнили духами не перекрыт.       Они говорили, смеясь и переглядываясь между друг другом, улыбки пряча за веерами роскошными, разрисованными, когда он был ребёнком, что он им нравится, что любят. Любить. «А что это?» — спрашивал мальчик невинно, и холодная рука, его волосы всполошившая, замирает, а твари взволнованно смотрят друг на друга, не зная, что ответить. Все говорят, но никто не знает. И тогда они растворяются в воздухе, оставив его одного в недоумении моргать глазами, дав понять, что с ними что-то не так.       Он спрашивал многих — никто не отвечал, ни твари, ни люди.

***

      Кейл молча смотрит, как мужчина, которого все его отцом называют, слезами кристальными, на щеках блестящими заливается, молчит, надрывается, что любит. Опять. Плачут, когда больно. Значит, любовь — это больно?       Кейл слушает, как Дерус — теперь он знает имя этого странного человека — рвёт его подол, прижимает к себе, лицо у него от горя покрасневшее, распухшее, некрасивое, и убеждает, что любит. Любить больно.       Они улыбаются, в танце кружатся, венки, цветочные, аккуратно плетенные, отбрасывает на землю ветром. Кейл подбирает один из них, рассматривает пристально, пытаясь отщепить и себе кусочек счастья, но не находит. Определённо.       Голос смеётся, спрашивает, неужто он думал, что любовь — это легко, как в книгах в кожаных переплётах с изящными текстами пишут? Кейл поворачивается к ней, смотрит в глаза насмешливо пустые и улыбается в ответ. «Нет.»       Ее глаза загораются безумством и жадно сверкают, она вскакивает с кровати, где валяться обыкновенно любит, подбегает в нетерпении, просит. И он соглашается, со смирением прикрыв глаза. «Нет, не думал.»