Девчонка простая

К декабрю пустырь песка и ветра, зажатый между улицами Маяковского, Курчатова и Арзамасской, покрылся седой небрежной россыпью снега, стаял, побелел и стаял вновь, втягивая в свои холмисто-колосковые нутра серо-белые горсти зимних меток. Катя широкими шагами спешила к пустырю по извилистой тропке между оградой высокого прямоугольника здания с разноцветными прямоугольными же окнами и сетчатым забором в мир детского сада с верандами, подвесными самодельными шариками из цветной бумаги, алыми рамками песочниц и мягким, как норвежские детские книги, рисунком девочки, обнимающей рыжего кота. Дорога слоилась на грязь, лёд, воду и снежную припорошенность, мумифицированные и обмазанные глинистой почвой светлые колосья, редкие ветки сосны, притащенные сюда крупными собаками. Кофе из автомата рядом со Спаром с ореховым сиропом был горячим, слишком разбавленным — воспоминание о кофе с тяжёлой сладостью сахара и фундука. Катя привычно заправила прядки за уши — в русых тонких волосах, сжатых в длинный хвост, постоянно выбивались отрастающие пряди, доходящие до подбородка, с самого её детства, и лезли в глаза, в рот. Ноги в старых серых убитых кроссовках поехали к луже, кофе плеснулся из чёрного стаканчика, Катя чертыхнулась, но устояла. Матвей уже ждал её у сосны с написанными на стволе большими красными буквами «РОК». Он почему-то всегда выглядел эффектно, даже когда был одет не по возрасту, как подросток: в толстую светлую куртку, скинни-джинсы до лодыжки и зимние дорогие кеды — дело не в том, во что он был одет, а в том, как он себя держал. Его пронзительные ледяные глаза, переломанный ирландский нос, тонкие губы и покрасневшие от мороза уши, светлая чёлка набок и выбритые виски, казалось, могли принадлежать только спорному театральному актёру, гиперталантливому рок-музыканту, необычному влогеру. На Матвея оборачивались, только услышав его голос — многогранный, властный, саркастичный, хорошо поставленный, с загадочной хрипотцой от трёх лет курения. Он всегда знал, что сказать — Катя знала его с трёх лет, и он и тогда мог заворожить людей вокруг, привлечь внимание. Бог знает, почему он с ней связался, как выцепил её, чумазую, с отвисшим ртом, раскрасневшуюся после драки с главным хулиганом класса, из толпы слушающих его рассказ о чём-то — Катя не помнила, о чём, помнила только незнакомое слово «коромысло». И сделал её своим помощником на все последующие девятнадцать лет. Ради него Катя была кем-то вроде себя, но лучше — принцессой и гопником, грубой силой и ослепляющей красотой, очаровательным ребёнком и занудной тёткой, требующей жалобную книгу. А потом всё как-то завертелось с этими колдовскими штуками, и Матвей стал её куратором. Учиться Кате нравилось, а вот учиться под руководством Матвея, идеального, которому всё давалось слёту, было как-то… Стрёмно. И через несколько лет она перестала замечать, что люди оглядываются на неё на улицах, видя её быструю женственно-мужественную уверенную походку, длинные волосы, большие оленьи глаза, красивое лицо с колечком в носу, стройную худоватую фигуру. Как реагируют все на её надломную силу, эмоциональность, бурлящую под крышкой условного самоконтроля, беззлобную грубость и прямоту, сочетающуюся с очищенной от кокетства женственностью, проблёскивающую на дне огромных глаз детскую беззащитность. Катя привыкла мерить мир Матвеем, а Матвей обращал на неё внимание только тогда, когда её нужно было остановить или пошутить над ней — не зло, просто потому что Матвей был таким, да Катя и не хотела, чтобы он менялся. Пусть всё в мире меняется, а вот Матвей остаётся таким, какой он есть — с острыми коленками, запахом дорогого одеколона и почему-то тёплого хлева, подростковым задором и режущей силой лезвия в словах. — Что же случилось с твоей верностью чаю с лимоном из автомата «Европы»? — усмехнувшись, спросил Матвей. Он иногда начинал цедить слова, медленно выплёвывая их, как шелуху от семечек. — Променяла бурду на бурду? Никакого понятия о верности. — Я девчонка простая, — парировала Катя, надеясь, что не видно, как она светится. — Куда мне до клубничных ноток африканского кофе. Плеснули в стакан что-то горячее — сойдёт. Холодрыга та ещё. — Морозит, — согласился Матвей. Замёрзшим он, несмотря на открытые лодыжки и шею, не выглядел, разве что уши снова были привычно-покрасневшими. — Готова? — Ага. Наверно, — сказала Катя и рукавом привычно вытерла нос, среагировавший на горячий кофе и ледяной ветер. Матвей поморщился. Пустырь уже начал темнеть; редкие чёрные сосны и липы теряли последние краски и переходили в черноту, как тревожно колышущиеся желтоватые колоски становились серыми. Рыжели только загорающиеся фонари по краям тёмного промежутка холмов, песчаной почвы, детских шалашей и редких кустов. Круглые и ярко-оранжевые, фонари висели в темноте, как апельсины, не разгоняя мрак, а, казалось, сгущая его. Небо переметнулось в густой синий, а потом в грязно-фиолетовый с привкусом цвета фонарей и грязно-розового; по ветвям лип сидели галки, вскрикивающие, как падающие на асфальт пищащие детские игрушки. — Они скоро замолчат, — сказал Матвей, скорее почувствовав её тревогу, чем увидев нервный глоток кофе. — Стаи. Не люблю стаи птиц, не к добру это, — пробурчала Катя. — Они искажают всё. — Суеверия, — отрезал Матвей уже другим, кураторским тоном. — Не позволяй суевериям влиять на свою работу. Катя не ответила, только смяла пустой стаканчик, швырнула его в кусты и злобно покосилась на засаженные птицами ветки. «Дьявольские птицы», — подумала она. Матвей выбрал место почти на середине пустыря, за гребнем после плоской площадки, истоптанной разнокалиберными собачьими лапами и тяжёлыми ботинками. Вокруг были колоски и кустарник, холодная земля в пожухлой траве чуть пригибалась под ногами, тихо и жалобно вздыхала и потрескивала. — Действуем быстро, — сказал он. — Сосредоточься. Твоя роль — проводник и защитник. Без самодеятельности, не как в прошлый раз. Ты ещё не готова к самостоятельной битве. — Ладно, — ответила Катя и встала в боевую стойку, машинально генерируя в руках невидимую биту — любимое оружие. Края биты засветились нежным голубоватым светом. Только бы не чёртовы птицы. Не нравилось ей это. Матвей встряхнул чёлкой и раскинул руки. Катя наблюдала за ним, одновременно напряжённая, ловя каждый его жест, учась у него, но готовая защитить его или схватить — и зачарованная грацией его магии, влажной темнотой колдовской силы. Он был одновременно как густой древний мох и свистящий в ушах ледяной ветер, стабильный и бесшабашный, искусный и новаторский. В его силе было всё, чем был Матвей — власть, тонкое искусство и неоднозначность трактовок, многогранные знания, сарказм и цитрусовая нотка редких искренних улыбок. Катя моргнула и постаралась сосредоточиться. И вовремя: на губах появился вкус пережжёного кофе и черносмородинного мусса, а плоть темноты перед Матвеем запульсировала первородными сосудами. Без лишних слов Катя шагнула вперёд, схватила Матвея за дутую куртку и отшвырнула с линии атаки, не глядя. Занесла биту и всё равно оказалась не готова: в лицо ей прилетела взорвавшаяся, нагретая магией пустота, полная галчиного перекрика. На вкус она чувствовала её — ошибку, выпученный глазок искажения из-за близости птичьей стаи, слабину в заклятье. То, что вышло из исчезнувшей пустоты, было тёмным и низким — по пояс Кате. Спотыкаясь, оно слепо шагнуло, не обретая ещё форму, размытое и бессловесное. А потом подняло на Катю формирующееся лицо и испуганно засмеялось детским срывающимся смехом. — Дети барханов! — рявкнула Катя, не оглядываясь, окружая Матвея защитной сферой. Он наверняка догадался и сам, но она обязана была доложить по протоколу об опасности своему куратору. Дети возникали по всему пустырю — размытые тёмные фигуры, неуверенно стоящие, пытающиеся удержать равновесие. Смущённые и испуганные смешки звучали отовсюду. Катя перехватила биту и сосредоточилась: она это умела, это была её сфера деятельности — она была ведьма-защитник. Может, и не лучший, но с энтузиазмом десяти человек. Приказов от наставника не было, и Катя начала сражаться. Она ударяла детям по ладоням, выставленным вперёд — одному за одним, и их образы начинали медленно колыхаться и втягиваться в пятно на месте взорвавшегося портала, составляясь в здоровую темноту, как в мозаику. Её немного беспокоило, что Матвей молчит, но дети подходили отовсюду, растопырив свои тёмные ладошки, медленно обретавшие резкость, и времени думать не было. Предпоследний… Последний. Последней была девочка — она сформировалась настолько, что было видно, что глаза у неё серые, ледяные, как у Матвея. Она смотрела на Катю очень серьёзно и сама подставила ей ладони под удар биты — так ей хотелось оказаться снова дома, со своими. Катя встала на колено, с трудом запустила ногти в замёрзшую землю и начертила второй рукой знак слияния. Мозаика слилась воедино. На пустырь проникли звуки, вернулись запахи, свет фонарей вместо бестелесного полумрака. И только теперь Катя обернулась. Матвей без движения лежал на земле в середине сферы. И Катя почувствовала, как у неё онемели ноги и руки от ужаса. — Итак, Екатерина… Савосина, — сказала ведьма, листая её личное дело. Катя кивнула. Это не было допросом в серьёзном смысле этого слова: главное, что Матвей у лекарей пришёл в себя, и всё хорошо. Просто обычный выговор за самовольное поведение, у неё таких множество. Через две недели Новый год, и она уже представляла, как Матвея выпишут, и они будут отмечать вместе — он украсит ёлку у себя дома, а она, как обычно, будет сидеть в кресле у балкона и стараться ничего не испортить, особенно этот салат с гранатовыми зёрнышками, с которого она так любила отковыривать гранёные рубины. Будет очень тепло, на большом телевизоре потрескивает изображение камина, а все друзья Матвея к ней очень добры, смотрят за ней, как за ребёнком, подливают ещё апельсинового сока и предлагают участвовать в конкурсах. Всё будет, как всегда, привычно, радостно, и она будет, как пригретая с улицы бездомная дворняга — почти дома. — Сейчас слушайте меня внимательно и не перебивайте, ваш куратор сказал, что вы часто перебиваете начальство, — ведьма подняла глаза на Катю и убедилась, что она всё поняла. Что здесь можно было не понять, это была ведьма такого ранга, что она могла заставить Катю замолчать и против её воли. — Мы проверили ваше заявление, которое вы оставили несколько дней назад. Сравнили с заявлением вашего куратора. И ведьмы не нашли разрыва реальности, о котором вы говорите. Мы ознакомились с вашим личным делом, и вы проходили аттестацию по залатыванию фрагментов реальности у куратора всего полгода назад, с удовлетворительными результатами — ведьма такого уровня не смогла бы залатать реальность без следов. Таким образом, мы остаёмся с вашим неподтверждённым рассказом и рассказом вашего куратора, который говорит, что внезапно и без предупреждения вы откинули его от отлично построенного заклинания — и он пришёл в себя в больнице. Вы понимаете, что это значит? Смысл её слов не сразу дошёл до Кати, потому что она приготовилась к разносу. Но это звучало, как очень серьёзное заявление. За которое она могла понести очень серьёзное наказание. — Понимаю, — сказала Катя коротко. Ведьма посмотрела на неё снова — оценивающе, странным полупрозрачным взглядом. Она была похожа на школьную учительницу литературы, была в ней какая-то такая же творческая река, плавность, звучащая в каждом движении. — Поскольку ваш куратор уже сообщил вам, что через неделю он уезжает из города на два года стажироваться на областной пост… Катя ахнула, и ведьма снова подняла на неё глаза, теперь неодобрительно. — …то на время вы остаётесь на своём месте под подпиской о невыезде. Стандартные условия: никакой магии, если она не вынуждена, обычная жизнь, обычные дела. После Нового года мы проведём дополнительное исследование, и нам понадобится ваше участие, чтобы завершить экспертизу. В случае, если вы будете признаны виновной, вас ждёт средняя мера наказания с понижением в должности и исправительным работам. Если будет доказан злой умысел, вы будете лишены магической силы и воспоминаний о ней. От лица нашей организации желаю вам хороших праздников и счастливого Нового года. Катя вышла из здания и молча пошла домой, не замечая, как колючий ветер треплет её волосы, бьёт по щекам. Она знала, что докажет экспертиза: что она не смогла бы создать такое заклинание. Потому что она пыталась, много раз пыталась, но каждый раз разочаровывала Матвея всё сильнее и сильнее. Даже базовые заклинания не давались ей правильно. Но почему он не сказал ей, что его переводят? Почему промолчал? Что Катя сделала не так? Он хотел избавиться от неё? Или просто не хотел причинять ей боль? В её маленькой квартире, выходящей окнами на пустырь песка и ветра, всегда было холодно. Катя зашла, не включая свет, села на пол у двери, обняла длинные ноги такими же длинными руками, как будто связала себя в узел. Может, пора уже признаться самой себе: Матвея изначально ждало великое будущее, и он остался здесь только из-за неё, чтобы помочь ей стать лучше. И просчитался, потому что вместо этого она подвела его, подводя снова и снова, потому что была не лучшей ученицей. И, строго говоря, не лучшим другом все эти годы, всё-таки Матвею нужны были друзья по уровню, а не она, гопница из неполной семьи с одной бабушкой. Очень хотелось пойти в больницу и устроить некрасивую сцену — она никогда не устраивала некрасивые сцены, а сейчас хотелось. Кричать, плакать, спрашивать, за что, царапать отвратительно тонкое больничное одеяло. Смотреть Матвею в глаза — в последний, видимо, раз. Увидеть, как поджимаются его узкие губы в усмешке. Катя уже хотела встать, схватить шарф с полки, где забыла его с утра, спеша в больницу — и поняла, что не пойдёт. Вообще больше не пойдёт ни в больницу, ни в красиво обставленную квартиру Матвея, ни встречаться с ним на каком-то углу и безбожно опаздывать. Она не хотела быть нечестной с самой собой, это было последнее, что она могла для себя сделать. Она потеряла всё и, возможно, свою жизнь и воспоминания. Может, она вообще их придумала, детей барханов. Может, она правда слишком завидовала Матвею тайно — кто знает. В любом случае, она причинила ему вред. И теперь она осталась одна. Совершенно одна. Под Новый год. И теперь она сама по себе. Матвей звонил, но она не отвечала на звонки, а потом и вовсе перестала заряжать мобильник. Иногда выходила за хлебом и упаковочными сосисками, питалась только ими и крепким чаем — его был огромный запас. В основном просто сидела в углу, обняв ноги, и молчала. Иногда залезала под душ и мылась быстро и яростно, пытаясь смыть себя с себя. Временами хотелось кофе, но вкус кофе теперь ассоциировался только с пустырём и выкинутым стаканчиком. За окном снег вошёл в свои права и накрыл мир белой рукавицей. На сугробной секции соседей снизу медленно перемигивались отражения ярких голубых гирлянд — люди готовились к Новому году. Катя никогда не готовилась к Новому году, и на кой он был теперь в этой холодной квартире, если ей не с кем было его встретить. Завешивающиеся гирляндами магазины царапали ей воспоминания. Она проснулась вечером двадцать восьмого числа — Матвей, должно быть, уже уехал из города. Что-то изменилось, во всяком случае, и она чувствовала странную звенящую пустоту во всём городе, заполненную чем-то знакомо-забытым. Это была она сама. Её сила, похожая на вышколенную бордер-колли, кислую клюкву и звенящие колокольчики. Катя встала и на автомате заварила кофе. В голове крутились мысли: как решить все собственные проблемы? В квартире холодно, как это исправить? Как бы ей хотелось провести свой, возможно, последний Новый год ведьмой? Она забегала. Круглые сутки вертелась, заклеивая окна. Готовила себе яичницу с докторской колбасой, приволокла дешёвую покорёженную ёлку и, как могла, украсила её дешёвыми же голубыми и жёлтыми шарами из двух смешных прозрачных туб. Повесила над кроватью гирлянду и смотрела на её красно-зелёно-синее мигание — гирлянда была похожа на ту, что вешала бабушка каждую зиму на окно. Зачем-то купила покорёженный алое у сморщенной старушки у входа в супермаркет — всё равно теперь она была не одна. Отправила открытку двоюродной сестре в Санкт-Петербург, пробегая за уже готовым салатом — открытка, скорее всего, встретит Новый год в запорошенном снегом синем ящике напротив здания милиции. И двенадцать ударов Катя встретила с чуть подсохшим бутербродом с перевёрнутой половинкой яйца и открытой коробкой красного вина. В распахнутое окно балкона врывался почти солёный от ожидания чуда ветер, растрёпывая волосы ещё хуже прежнего. — Эгегегей! — крикнула Катя, глотнув вина, прямо в темноту. — Эгеееей! — грянули весело откуда-то сбоку, где праздновали особенно весело и шумно. У соседей снизу грохнула пробка от шампанского; соседи сверху кричали и танцевали. На пустыре единым фронтом грянули салюты, разноцветно освещая небо пушистыми перевёрнутыми молниями. Катя прикрыла глаза, наслаждаясь своим ощутимым одиночеством, цельностью в нём. Тем, что она слышала свой голос. Тем, что она слышала своё сердце. Тем, что она боялась пропасть без Матвея долгие годы. И вот его, видимо, больше нет, а она — не пропала. И если её лишат магии, она — не пропадёт. Прорвётся. Встанет и пойдёт дальше. Потому что именно так работают ведьмы-защитники. Они встают и идут дальше, даже если что-то кажется непобедимым. — Екатерина, ещё раз, пожалуйста, — повторили ей в окошко невидимые за зеркальной стенкой люди. Она перехватила биту и снова ринулась в бой, сбивая, заточая иллюзии детей барханов в портал, точно находя их руки. Сетка чутко считывала выпущенные ею импульсы, писала график использованной силы — всё как всегда. Что они вообще пытаются увидеть четвёртый раз? Впрочем, какая разница, если это, скорее всего, последний раз, когда она вообще может применить магию. Она забила последнего, встала на одно колено, опустила руку в землю и второй запечатала портал. Дверь некоторое время не открывалась. А потом отворилась так резко, что Катя подпрыгнула. — Идите за мной, — коротко сказала та же ведьма, которая желала ей счастливого Нового года. На этот раз они сидели в более комфортабельном кабинете с диваном, тёплым торшером и огромной юккой. — Я не знаю, что произошло, — сказала ведьма, то внимательно глядя Кате в глаза, то отводя их. — Либо у вас случилось быстрое эволюционное развитие, либо ваш куратор, Максим, некорректно ставил вам оценки, но вы гораздо выше уровнем, чем написано в вашем личном деле. Строго говоря, вы выше уровнем по защитной магии, чем большинство ведьм, которых я встречала. Все обвинения с вас, разумеется, сняты… — Матвей, — автоматически сказала Катя. — Что? — Матвей, мой куратор — не Максим, а Матвей Стрельников. — Максим Садальный, — поправила её ведьма удивлённо, проглядев все бумаги. — Матвея Стрельникова, колдуна, в Нижегородской области нет вообще. Максим отбыл в Нижний Новгород на стажировку. Я говорила с ним по делу, он сказал, что сообщал вам о том, что уезжает. — Я не знаю этого человека, — ответила Катя и нервно покосилась на изумлённый взгляд ведьмы. — Мой куратор — Матвей Стрельников, я знаю его с трёх лет! Мне незачем вам врать или придумывать несуществующего куратора. Я точно знаю, кто со мной был. Ведьма махнула рукой и запустила поиск. Невидимый экран замигал через двадцать секунд, и Катя знала этот звук: не найдено. — Матвея Стрельникова нет в рядах колдунов, — сказала ведьма сочувственно. — Я понимаю, что это было большим стрессом, но вам даётся две недели отдыха, пока мы найдём вам новое занятие по силам. Юра не отвечал долго. А когда ответил, обрадовался. — Юрка, от Матвея новостей нет? — быстро спросила Катя. — От кого? Она знала все оттенки голоса Юры. И сейчас он правда не знал, кто такой Матвей, с которым они дружили уже семь лет. Матвей стёр себя из памяти всех колдунов, создал карман, чтобы отстраниться от сообщества. Но зачем, для чего? — Девушка, девушка! — крикнул охранник, когда она выходила. — Вы у нас в прошлый раз забыли шапку! — Спасибо, — рассеянно ответила Катя. Шапка показалась ей странно тяжёлой, несбалансированной. В ней лежала пачка эфиопского кофе. «Яркий вкус с нотками сушёной клубники», — прочитала Катя про себя и оглянулась. Ей почти показалось, что она увидела его вдали. Почти. Но она была не уверена. Или, может, слишком уверена, что это был он. Что он вернулся бы, чтобы попрощаться с ней.