Пятьдесят дней до счастья или смерти

      Осаму открыл глаза первым. И проснулся он, чувствуя приятное тепло другого тела у себя под боком. Он недолго рассматривал сонное лицо любимого. Оно было болезненно бледным, уже утром под глазами залегли глубокие синяки, а губы пересохли.       Дазай тихо вздохнул и аккуратно, боясь разбудить, провёл пальцами по тусклым рыжим волосам.       Накахара заворочался и приоткрыл один заспанный глаз, поднимая взгляд на мягко улыбающегося Дазая.       — Доброе утро, — Осаму нежно огладил щёку Чуи.       — Утра, — Чуя улыбнулся и тоже потянулся рукой к щеке Дазая. — Как спалось?       — Хорошо, — Осаму льнёт щекой к ладони. — Тебе?       — И мне, — Чуя кивнул, переходя пальцами во взъерошенные каштановые волосы.       Перед глазами Дазая в миг проносятся сотни воспоминаний о таких же тёплых моментах по утрам несколько лет назад. Он видит их нежности, их мягкие, ленивые касания губ. Без горячих и страстных поцелуев они, конечно, тоже не обходились. А ещё были влюблённые взгляды, полные теплоты и заботы. Прямо как сейчас.       Будто по привычке Осаму чуть склоняется к губам Чуи, желая наконец поцеловать, но слышит вздох и чувствует прикосновение чужих двух пальцев к своим губам.       — Нет, не стоит… — Чуя отворачивает голову и тихо вздыхает, медленно убирая руку. — Я не хочу.       — Но… — Осаму покачал головой. — Ладно… — он решил не давить на Чую и просто пустить их отношения пока на самотёк, чтобы дать парню привыкнуть к новому, а точнее, давно забытому уровню их связи.       Накахара встал с кровати и побрёл в ванную, чтобы умыться, пока Осаму убежал на кухню и зашуршал уже там.       Он убрал чашки с чайником в посудомойку, выкинул моти, простоявшие всю ночь на столике в тепле и приступил к приготовлению найденных в морозилке филе какой-то белой рыбы и овощей к нему.       «Чуя очень устаёт, а я ничего не могу с этим поделать… на самом деле, мне очень стыдно перед ним за это. Мы встречаемся, я пытаюсь что-то делать и менять, меняться самому. А он… ему будто и не нужно это. Я очень хочу сделать его счастливым, я хочу, чтобы он был счастлив рядом со мной, ведь я лю…»       — О чём задумался? — Чуя уже вышел из ванной, но пока не переодевался в рабочую одежду.       — Не пугай так… — Осаму слегка вздрогнул и повернул голову в сторону Накахары.       — Это ты не пугай. Завис с ножом над рыбой, — фыркнул Чуя, а потом похлопал Дазая по плечу. — Так что такое?       — Ничего, не бери в голову, — Осаму мотнул копной спутанных после сна волос и улыбнулся, чмокнув Чую в нос. — Потом как-нибудь расскажу.       — Если что-то серьёзное случилось, я могу помочь! — в голове уже начали вертеться страшные мысли о том, что его парню поставили страшный диагноз или подставили в убийстве.       — Не надо, правда, — руки Осаму притянули Чую к себе, положив нож перед этим с тихим стуком на мраморную столешницу. — Всё хорошо.       — М? — Чуя смотрит на Дазая снизу вверх: двадцати сантиметровая разница в росте давала о себе знать. — Что?       — Ни-че-го. — Осаму нежно улыбается и заправляет прядь рыжих волос за ухо. — Ты очень хороший и красивый.       — Да брось… — щёчки предательски порозовели, придавая лицу хотя бы немного более живой цвет и выдавая смущение. — Я не… м… — он спрятал лицо в бинтованной груди Осаму, потеревшись носом. — Ты меня смущаешь.       Дазай тихо рассмеялся, но замолк, почувствовав долгожданные ответные объятия.       — Осаму… — Накахара крепче сжал руки.       — М?       — Я люблю тебя, — Чуя затаил дыхание. — Ты знал? — на последнем выдохе произнёс он.       — Да, — Осаму уложил подбородок на голову Чуи, чуть сгорбившись. — Я тоже… люблю тебя.       — Х-хорошо. Хорошо, — Накахара судорожно втянул воздух сквозь полуприкрытые губы, будто задыхался, и снова затих, впиваясь пальцами в спину любимого человека.       Сейчас их отношения совершенно другие, нежели были четыре года назад. Они тихие и мягкие, они похожи на пушистое белое облако в голубой вышине чистого неба. Они стали старше, но любовь их превратилась в наивную маленькую девочку, требующую ласки и тишины. Но при этом она такая необъятная, что не помещается в сердце, разрывая его сладким, до боли приятным трепетом. Они не хотят вспоминать прошлое, хотя постоянно возвращаются к былым обидам и чувствам. Они хотят жить настоящим, когда они рядом, когда они счастливы.       — Я не хочу отпускать тебя, — тихо говорит Чуя.       — Я всегда буду рядом. Я буду рядом сейчас, потом и после смерти, — точно так же отвечает Осаму, нежно поглаживая спину Накахары.       — Обещаешь? — большие голубые глаза смотрят Дазаю в лицо, и в них блестит искра жизни.       — Обещаю, — Осаму уверенно кивает.

***

      На работу Чуя пришёл окрылённый чувствами. На лице играла лёгкая улыбка, движения были немного взбудораженными и чуть резковатыми.       — Чуя, — со спины к нему подошёл Акутагава. — Надо поговорить.       — М? — Накахара вызывает лифт и поворачивается. — Да, конечно. О чём?       — Давай ко мне в кабинет, там расскажу. — Рюноске первый шагнул в лифт.       Внутри всё обрушилось, а крылья чувств будто отрезали эти слова. Чуя предчувствует не самый приятный и определённо долгий разговор.       Лифт слишком медленно, нагнетая молчаливую атмосферу, поднимает мафиози наверх. Все кабинеты исполнителей находились на семнадцатом этаже, поэтому, когда на табло загорелись цифра «17», двери открылись, выпуская Акутагаву и Накахару на свободу из душного лифта.       Нужный кабинет находился справа от лифта, нужно было совсем немного пройти. Рюноске открыл дверь, пропуская Чую, который двигался сейчас немного заторможенно, вперёд.       Напряжённый, как струна, глава исполкома сел на мягкое кресло в ожидании начала разговора.       — Чуя, не напрягайся так, всё не так плохо, — Акутагава усмехнулся, разваливаясь на офисном стуле, на что Накахара лишь повёл плечом.       — Что ты хотел мне сказать? — сердце билось как-то очень медленно, от чего лицо было чуть бледнее обычного.       — Для начала скажи, что ты знаешь о Сасаки.       — На самом деле, не так уж и много. Я знаю, что она живёт у метро Мотомачи-Чукагай, напротив театра Акикутсу. Знаю, что встречается с полицейским по имени Кусай Узумаки. Знаю, что работает клерком в офисе. Знаю, что нет способности…       — Есть, — перебивает его Рюноске. — У неё есть способность под названием «Слепец».       — Что?… — для Чуи это было неким ударом, что он не знал о наличии дара. — Как она проявляется? И откуда вообще информация?       — Это при повторном запросе мне отправили идиоты из министерства, — с пренебрежением фыркнул Акутагава. — Они не увидели в первый раз. Не знаю, каким образом, честно.       — Мда… — Накахара вздохнул. — Как работает способность?       — Все, кто в неё влюбляются, попадают как бы под гипноз и выполняют любую её волю.       — Ага… вот откуда у неё оружие… — мелкая, но важная деталь пазла наконец нашлась и встала на своё место. — Тогда всё понятно.       — Да. Это сыграло нам на руку. Мы смогли отмазать тебя от иска в полиции, — Рюноске мягко улыбнулся, подпирая щёку рукой. — Можешь жить спокойно.       — Ого… — сердце в грудной клетке пропустил удар, и это не книжный оборот: орган действительно кольнуло, от чего Чуя чуть поморщился, а потом и вовсе обмяк. Жизненные силы, державшиеся на адреналине, в миг покинули тело. — Спасибо.       — Это наша работа, Чуя, не стоит, — Акутагава покачал головой. — Возвращайся к себе, выпей кофе, ты не очень выглядишь.       — Да, хорошо… — Накахара неуверенно поднялся с кресла и, напоследок слабо махнув рукой, шаткой походкой направился на выход.

***

      Чуя не смог долго просидеть в офисе. Спустя тягучие и неприятные, будто липкие, два часа в душном кабинете офиса он поехал домой, предупредив перед этим Огая.       Накахара прошёл мимо кухни, остановившись в гардеробной. Там он разделся до трусов, даже не думая о том, чтобы надеть что-то ещё на кожу, которую так и хотелось содрать: она зудела, чесалась и болела. Пусть не сильно, но крайне неприятно и назойливо.       В спальне Накахара без сил рухнул на кровать, выдыхая.       Он положил перед собой дневник и ручку, заранее вытащенные из портфеля, открыл тетрадь и захватил зубами ручку.       Вечера, дневник. Сегодняшнее утро было просто прекрасным и замечательным. Я наконец сказал Осаму, что люблю его. И он ответил взаимностью. Я был таким счастливым в тот момент! Я же думал, когда мы перейдём на тот уровень отношений, когда сможем спокойно не только показывать свои чувства, но и говорить о них. Оказывается, можно было просто сделать первый шаг. И, на самом деле, когда любишь, не так страшно идти по направлению в пропасть. Мне правда было не страшно говорить «я люблю тебя». Да, волнительно, но совершенно не страшно.       Зато потом так хорошо и спокойно было, меня словно окрылил его ответ. Не знаю, как это выглядело со стороны, но я уверен, что с моего лица не сползала эта глупая влюблённая улыбка.       Вот нужно было Акутагаве всё испортить… да, думаю, ты заметил, что я говорю в прошедшем времени про утренние чувства. Рюноске сказал, что меня отмазали.       Я должен был быть счастлив, это должно было только усилить мою радость, но… я не знаю. Почему-то стало только сложнее. Эта ситуация держала меня в тонусе, я проживал дни, как последние перед тюрьмой. А тут вдруг узнал, что я могу быть спокоен. Гора с плеч, да, но эта гора придавала стимула нормально проживать жизнь.       Наверно, просто закончился адреналин, благодаря которому я был на подъёме. И сейчас я просто на столько сильно устал, что это просто невозможно. Я сейчас напишу Осаму и лягу спать. Не хочу никого видеть. Хочу уснуть и не просыпаться.       «Осаму, я дома».       «Я скоро приеду)»       «Нет, не надо. Я не хочу».       «Но почему?…»       Сообщение было отправлено около девяти вечера. Следующее через полчаса. Потом они, жутко взволнованные, сыпались каждые две минуты. Но на них уже никто не ответил.