Лёнька

      Первый раз они ели вместе, а Лёньке не хотелось сбежать из-за стола. Отец купил на завтрак шоколадные вафли, Лёнькины любимые, Лёнька ел и гадал: случайно отец их выбрал или мама ему рассказала.       Отец без конца крутил свою чашку, ставил её то на блюдце, то на стол. Его руки всё время двигались: он то вынимал ложечку из чашки и клал её на блюдце, то начинал эту ложечку вертеть, то опять размешивал сахар, который давно растворился. Лёнька смотрел на это с любопытством.       Оба молчали, но тишина уже не давила, как раньше. Лёнька поглядывал на отца и ему стало казаться, что за непроницаемой маской видна усталость и еще что-то вроде неловкости или смущения. Да и не таким уже непроницаемым казалось теперь его лицо, скорее просто грустным. Отец тоже поглядывал на Лёньку в ответ, и от этой игры «в гляделки украдкой» внутри становилось немного щекотно. Лёнька не выдержал и улыбнулся. Ему тут же захотелось провалиться сквозь землю от стыда и злости на себя за то, что дал слабину, но отец внезапно тоже улыбнулся ему в ответ, очень смущенно.       — Как ты себя чувствуешь?       — Всё болит. — Лёнька пожал плечами.       — Голова болит? — отец оставил в покое чашку и немного подался вперед.       — Только голова и не болит. — Лёнька кисло усмехнулся.       — Нога? Рёбра? Локоть? Где еще? — перечислял отец.       — Задницу забыл, — напомнил Лёнька.       — До сих пор!? — отец, казалось, испугался. — Лёнь?       — Да шучу я.       «Ещё осматривать полезет» — подумал Лёнька и добавил:       — Нога болит. И бока тоже.       Отец забеспокоился, дал Лёньке таблетку аспирина, тот сперва упирался, но отец сказал: «Брось геройствовать» и заставил принять.       Лёнька был очень рад, что не надо в школу. Он так соскучился за эти дни по дому, что был рад даже просто посидеть на кухне, пусть и с отцом. Но недосказанность между ними начинала понемногу раздражать. Лёнька понимал, что долго не сможет делать вид, будто все в порядке. Нужно было начинать задавать отцу вопросы, но, как ни странно, пугали не сами даже вопросы, а то, как начать их задавать. Не понятно было, как к отцу обратиться. «Папа?» — нет, так не получится, он не сможет так сказать. «Отец?» — тоже не подходит. За три года Лёнька совсем отвык от этих слов. Не по имени же его звать.       Отец, казалось, тоже начинал тяготиться молчанием. Он поиграл с очками, поводил руками по столу, разглаживая несуществующую скатерть, словно собирался с духом, чтобы начать говорить.       Растущую неловкость прервал дверной звонок.              

***

             Севастьяновы были полным составом. В квартиру они не зашли, остались стоять на лестнице. Батя-слесарь держал в руках коробки. Он протянул Лёньке руку и представился: «Петр». Лёнька руку пожал, сам поглядывая на Севастьяновых-братьев: их сложно было узнать.       Сивый стоял, опустив бледное лицо, и даже фигура его изменилась: то ли из-за того, что стоял он по стойке смирно, а не «вразвалочку», то ли из-за того, что руки он как-то странно держал за спиной, только ноги его казались прямее. Сейчас он вовсе не походил на дворового гопника, а скорее просто на очень виноватого и несчастного ребенка. Тоха и вовсе вызывал жалость: он дрожал, а ноги все время чуть сгибал в коленях, словно хотел присесть, но не решался; уши у него были ужасно красными и даже как-то криво оттопыренными.       — Вот, сынок, это тебе, — виновато начал Севастьянов-отец, протянул Лёньке коробки и, когда тот их взял, нерешительно похлопал себя по круглому пузу, будто поторапливая. — Ты это... Прости моих говнюков. Уж, пожалуйста. Они своё получили, можешь не сомневаться!       Он посмотрел на сыновей и продолжил, обращаясь скорее к ним:       — А если они еще раз в твою сторону хотя бы посмотрят, то получат в три раза больше! Это я тебе обещаю. Мое слово твердое. Да и некогда им теперь будет.       Сивый и Тоха молчали, всем своим видом показывая, что полностью разделяют убежденность отца.       — Ну? — отец одернул братьев, те подошли чуть ближе.       Сивый начал первым:       — Прости. Такое больше никогда...       — Глаза! — гаркнул слесарь.       — Прости! — заново начал Сивый, подняв лицо и глядя Лёньке прямо в глаза. Взгляд у него был напуганный. — Такое больше никогда не повторится! Честное слово!       Тоха произнес ту же мантру, только со слезами и всхлипами.       — Ремень! — рявкнул Севастьянов-отец.       Сивый вздрогнул, достал руки из-за спины и протянул Лёньке его белый новенький ремень. Все пальцы у Сивого были в темных синяках.              

***

             Проводя гостей, Лёнька с отцом опять расположились на кухне. В коробках оказались новые кроссовки, такие же, как были у Лёньки — желтые Найки, только фирменные, а не китайская подделка, и новый мобильник — не самый дорогой, но вполне приличный кореец.       Отец протянул Лёньке симку и, пока тот возился со смартфоном — включал, настраивал, загружал из облака телефонную книгу — всё ходил по кухне в нерешительности. Лёнька наконец посмотрел на него с удивлением. Отец откашлялся:       — Теперь можно ждать маминого звонка, да?       — Она только завтра позвонит. И то, если связь будет, — ответил Лёнька, не совсем понимая, куда отец клонит.       — Я подумал, — смущенно ответил тот, — может быть, не говорить ей... про драку? Зачем волновать?       — Угу, — буркнул Лёнька. — А про порку?       — Это ты сам решай, — мягко сказал отец. — Только тогда придется сказать, за что. Мама знала, что ты курил?       Лёнька ухмыльнулся. Его позабавило, что отец сказал не «куришь», а «курил», словно это дело решенное:       — Она догадывалась.       Отец кивнул и замолчал.       Лёнька наконец набрался смелости, вдохнул поглубже и спросил:       — Где ты жил, когда... после того как... — закончить никак не получалось, и Лёнька смутился и покраснел. — Я хотел спросить...       — В Энске, — спокойно ответил отец.       — У тебя там семья?       — Я жил там с дочерью. — отец плотно сцепил пальцы. — У тебя была сестра, Лёня. Единокровная.