Одинокие души

Альфред был счастьем в его глазах. Лучиком света в темном царстве, отбрасывавшим только отблеск от своего свечения в его мир, заставляя рваться сквозь дебри собственной неуверенности. Словно далекая звезда, мечта, бесконечно далекая, и не угасающая в глазах окружающих ни на секунду. Голову Джонса увенчали золотистые завитушки, что вольными вихрями создавали вакханалию на голове, вечно прибывали в беспорядке, и создавая непринужденный вид. Он весь был лёгким и не принужденным, тем самым заставляя окружающих тянуться к себе, как к тихой бухте, среди бушующего океана. Иван хотел зарыться в мягкие волосы носом, вдохнуть аромат, почувствовать, коснуться, и урвать тот кусочек счастья и спокойствия, что предвещал солнечный мальчик... ... но нет. Он всего-то угрюмый русский, пугающий окружавших до дрожи в коленках. - Это Иван? - как-то спросила шёпотом сидящая за соседним столом девушка. - Да, - ответила вторая. - Скажи жуткий? - Ага - протянула она в ответ. - Ужас, от него прям несёт холодом. Что с ними в Россие делают? Они там все такие? - Наверно. Знаешь, я не удивлена что с ним никто не общается. Он бы стал отличным серийным убийцей. Они переглянулись и обе засмеялись, а Брагинский прикрыл кулаком лицо, пытаясь спрятаться от стыда и обиды. *** Он долго вглядывался в зеркало своей комнаты. Разглядывал каждый миллиметр, находя изъян за изъяном. Что должно было привлекать людей, а тем более столь популярного Джонса, в русском, за спиной которого называли нелюдимым и пугающим? Эта внешность, эти огромные плечи, это лицо, с горбинкой на носу. Что во всем этом хорошего? Он влез в их жизнь, в сформировавшиеся группки, со всеми своими странностями, и постепенно был отвергнут каждой, оставаясь наедине с самим собой и отчаянием. Он всегда ходил в одиночестве, уединяясь с очередным экземпляром учебника по физике и стихами классиков. Гулял по переулкам Ньюпорта, прибывая в мечтах. И угадайте, кто в них фигурировал чаще всего? Парень с лазурными глазами мог обворожить любого. Он часто улыбался, болтал о всяких пустяках и странностях общества, а после школы бегал в клуб по бейсболу. Проживал обычную жизнь в обществе, окружённый вечно бушующей толпой. И нет, Иван не следил за ним, просто сложились звёзды, в следствии чего они оба делили с друг другом класс. Парадоксально?

***

- Альфред, хватит есть жареную картошку! - ругался учитель, ходивший меж рядов, и бесчувственно сломавший стену из учебника, прикрывавшую преступление. Посмотрев на возведённую баррикаду, что рухнулась словно карточный домик, парень опустил печальные, цвета безоблачного неба глаза, и виновато сказал: - Простите, я не завтракал. Иван не отводил от него горящего взора. Такой очаровательный и, увы, бесконечно далекий, хотя сидит в трёх партах от него. И он не дотянется, просто не хватит сил. На него не посмотрит самая страшная девочка, которая бьет прохожих и заливает в портфель одноклассников прокисший йогурт. Даже она проходя мимо тихо шепчет ,, громила безмозглый’’ и показывает язык в спину. Не то что предмет воздыхания, в круг которого сложно попасть из-за назойливой толпы. Альфреда прощают и ученики, - Хорошо, только тихо. И что бы больше такого не повторялось! И да мистер Джонс, это бессовестно с вашей стороны пользоваться своей хорошей успеваемостью. Бессовестно. И учителя.

***

Иван не сможет его коснуться. Ему помешает страх. Он не достаточно хорош. Чёрные волосы никогда не слушаются, и не приятно лезут в глаза. Медовые глаза какие-то слишком мутные. А веснушки, что на других выглядят сногсшибательно, на нем смотрятся так, будто солнце плюнуло на лицо. Рыжие крапинки расползлись на нос, щеки и немного на скулы. Ещё этот огромный рост, ставивший его в один ряд с шкафом, и благодаря которому клички ,,переросток’’ и ,,жираф’’ кажется останутся с Иваном навсегда. Или ему кажется? Потаённая любовь рвёт грудь на куски. Мысли каждый день непроизвольно возвращаются к Джонсу, принося как радость, так и не выносимую боль. Иван зарывается в пособие по физике, но сконцентрироваться на строках и формулах не получается. В голову лезут воспоминания минувшего дня. Он устало падет на кровать, и вдыхает пыльный запах своей комнаты. Надоело. Серые стены и неприятный страх с нетерпением. Как сложно попросить поговорить, и сказать заветные слова. Разве есть что-то невозможное в скажем, попросить сестру разбудить тебя в шесть часов? Или может быть вам не представляется возможным попросить друга подержать вашу сумку, пока вы завязываете шнурки? А тут не то что сказать хоть слово, речи о том что бы просто подойти не идёт. Панический ужас сковывает тело, и Брагинский остаётся сидя наблюдать как возлюбленный увлечённо рассуждает со своими друзьями о том, насколько важно принимать трапезу вовремя. Комок обиды ворочается в животе. И он злился. На себя, на тех кто может спокойно общаться с его любимым человеком, неважно на кого. Просто злился, не понимая на что. - ,, Сложно подойти и все рассказать? - корит он себя, смотря на Альфреда, который устроившись на парте весело болтанёт ногами. - Всего лишь рассказать... ‘’ Но Брагинский обрывает себя, приказывая смотреть на ситуацию трезво. - ,, Я для него никто. Случайный прохожий. Если расскажу, все станет только хуже. Подумает что я странный, а впрочем правильно сделает. Загоняешься из-за такой ерунды ...’’. Но ерундовый неприятно колит сердце, сжимая его в тисках обиды. Но Брагинский подавит в себе эту эмоцию так же, как постарается подавить любовь. Ради чего стараться, если в итоге уколешься? Зачем? Ведь дальше будет только больнее, и стоит завязать сейчас. Скоро выпускной, скоро они разойдутся. И почему-то, от этого хочется плакать.