Дети ядерной зимы

Механические сердца работают с тихим шумом. Гонят масло, которое всегда напоминало Узи жвачку своим сладковатым запахом и состоянием густой липкости, когда остывало на пальцах. Видите ли, шальные идеи детских игр оставляли на них ссадины. Совсем давно, настолько, что Узи и сама с трудом помнит, пластыри, смазанные целебной ремонтной сывороткой, клеил ей на раны отец. И чем старше она становилась, тем опаснее были её игры, последние несколько лет никто из колонии не осмеливался возмещать такие шалости, и пластыри приходилось обиженно, с горем пополам лепить на себя самой. Безумие, но мрачному подростку были по душе яркие цвета, так было проще акцентировать внимание на своих ссадинах. Глядите, опять поранилась, и не плачу! С детства заученная стратегия, странная смесь беспомощности и сильного духа. Интересно, что бы кто подумал сейчас, когда она, переводя дух, прислушивается к гулу своих вен, ругая их за шум. Она играла в прятки, и задорно бегущее в венах масло могло ей в этом помешать, по крайней мере Узи отчаянно казалось, что она тут как на ладони. Тихий смешок где-то совсем близко. – Нашёл! – Демонтажник выскакивает из-за потрёпанного скрипучего комода, будто только и ждал, что Узи расслабится. Какой же он невыносимый, но фиолетовая не может прогнать улыбки, которая вытеснила страх. Правда не на долго – азарт игры, будто ощущение погони, в которое одновременно и веришь, трепеща, и остаёшься спокоен за свою жизнь, вступило в свои права, дёргая Узи за ниточки. – А вот и нет, не поймал – значит не нашёл! – Она натягивает фуражку своего ручного монстра ему на глаза, и стремится улизнуть. Благо, работяги не имели тонких нанитовых хвостов, да и других аналогов, о которых Узи читала в книжках, тоже, и Эн не успевает сцапать Узи. В объятия, но, всё равно, давайте думать, что в плен. – Как так? – Слышится позади, и серебристоволосый ловко выбирается из ниши между потёртым диваном и стеной, где секунду назад сидела хитрюга-работяга. Он свалился туда, стояло им поменяться местами, а вот Узи и след простыл! Нет, конечно же, следы остались, да и смешки то там, то тут, вкупе с запахом масла вполне давали Эн ориентиры, но не будет же он, в самом деле, расстраивать девочку. Даёт ей фору, как всегда, наивно рыская там, где Узи уж точно быть не может. – Где же Узи? – Тянет это солнышко, ощущая взгляд перебежавшей на второй этаж мелкими шажками чертовки. Подросток облокотился на перила, любопытно глядя на его подыгрывания, но стоит демонтажнику повернуть к ней голову – пригибается, пряча смешки в ладони. – Поищу на втором этаже! – Сообщает Эн, словно сулит перепрятаться, и нарочно медленно поднимается по скрипучей лестнице. У Узи шалят гормоны, настолько неустойчиво держалась их конструкция, что порою девочка могла не ручаться за себя – а смысл, коль за тебя всё диктуют? Да только Эн был первым, кто погладил её по этой уязвимости в душе. Не ткнул, не осудил, не попытался вырвать из неё неповиновение – он поощрил шаловливые нападки, давая ей настолько много свободы, что в этом пространстве медленно плавилась злость. Плавилась, капала куда-то вниз, и совсем уже не волновала подростка. Не беспокоила и не зудела, как постоянное обязательство огрызаться. Сейчас она, ведомая диким приливом адреналина, с дрожащими в эйфории от гормона счастья кончиками пальцев ведёт друга к месту, где собирается сдаться. Она знает свой план, а он знает её. Выбегая из засады, работяга виснет на тёплых плечах, без труда забираясь на Эн, не давит больше пальцами в страхе свалиться, как раньше, ведь её тут же поддерживают. – Я проиграл? – Наивно спрашивает демонтажник, ощущая всем телом исходящее от Узи тепло. Неосязаемое, скорее будто счастливая дрожь, как когда тебе наконец, за столько лет, наклеивают пластырь, мягко приглаживая, с вопросом «сильно болит?». Эн был самым ярким пластырем, который Узи когда-либо носила. Он будто сверкающий медовый янтарь, такой тёплый, солнечный, мягкий. Золотая тучка. Работяга особенно любила наблюдать именно за такими в лучах заката или рассвета. Они обычно отделяются от остальной гурьбы небесной ваты, чуть замедляя свой ход, будто в нерешительности – попали не в тот поток воздуха или оказались на пределе, налиты небесной влагой. Но именно они так красиво зависают у кромки ореола звезды, на миг задержишь внимание – и не оторваться. Эн был особенным, а потому бунтарка была обязана сейчас отступить от своих принципов. – Да, потому что я сама сдалась, – Серьёзно начинает Узи, перебирая серебристые прядки. Они словно заиндевелая мятная трава, и пахнут также – свежим зимним утром. Подумать только, как же штормит её сознание рядом с ним, заставляя просто умирать от странного восхищения. – Но я отдаю эту победу тебе! – С эмоции, в прямое выражение которой Эн превратился целиком, изгибая хвост неопределённой фигурой, нужно писать картины. Брать солнечные, яркие краски и рисовать очертания, пока не забылись, пока усталость не заставила опустить плечи и не ослабила пружинящие от радости объятия. – Спасибо… Узи, ты… – Он не может подобрать слов, ведь давно понял, что называть её солнцем, луной, звёздочкой – слишком эфемерно. Всё это частицы космоса над их головами, который упадёт россыпью бисера на сверкающий снег следующим же утром. А потому он ищет дальше, отчаянно перебирая слова. – Ты тоже, – прерывает его мысли подросток, кладя голову на родное плечо. Она ведь поняла его лучше, чем когда-либо - тоже часто думала над этой фразой. Слов нету, они кончились – есть чувство тепла и всплеск счастья, азарт погони и смиренный покой в конце. Узи сдалась своему зверю, своему ласковому снежному барсу, который явно остался удовлетворён этой смешной недосказанностью. Можно смело сказать, это была самая приятная победа Узи, и ещё приятнее было ею поделиться.