possessive taste pizza

      По острым плечам покладисто сползает ночная рубашка, превосходящая подлинный размер своего обладателя раза эдак в три. Манджиро зевает раскатисто: широко разивает пасть, за неимением привычки прикрываться кулаком, как следовало бы, и даже нелепо сводит зрачки к переносице. Стоит чаще заботиться о чистоте зеркал в ванной комнате, чтобы лицезреть красу свою в полной ее мере, ибо казался со стороны уж настолько Сано забавным, что хоть слезы на щеках развешивай. Слезы смеха, непременно.       Потоптавшись на месте и неловко поерзав на мысках, Манджиро с присущей ему изящностью стянул светлые волосы в неброский тугой пучок. Довольный собой, парнишка еще раз потянулся, в раздумьях разминая шею. С принятия теплой ванны хочется впервые начать день, а не его завершить. Майки кладет руку поверх крана, намереваясь включить воду и претворить идею в жизнь, но кто-то менее проворный внезапно кладет свою широкую ладонь поверх его, ненароком сжимая. Кто-то, кто находился по ту сторону тонированной ширмы. — Ч-черт! — Манджиро одернул руку, встряхивая, словно дотронулся до чего-то омерзительно склизкого, и буквально отполз к стене, впечатываясь. — Сучьи проказни, — оторопело бормочет Сано, — ты — призрак съеденных мной накануне тайяки? Клянусь, я к чужим порциям ни в жизни отныне не притронусь. И ни к чему не притронусь в целом. Не буду красть, лгать. Сквернословить. Поститься начн… — Ты в конец рехнулся? — ширма с противным скрипом сдвигается, позволяя хозяину дома разглядеть долговязого парня, вальяжно, но очень бережно вынимающего наушники и складывающего их же в чехол чуть поодаль: совсем не страшится попадания влаги. Нет. В ванне, явно предназначенной для купания людей роста среднего, расположился не просто парень. Здесь, блять, было основано целое модельное агентство. Причем под его же началом. Вода, всколыхнувшись от резких движений, волнами вздымала плавающие расчески, пузырьки бальзамов для волос и прочую рассаду несусветной цветочной вони. — Какая же ты бестолочь, Майки. Сорок минут. Сорок минут я просил тебя посидеть спокойно. Да ты даже поспать мог… — мокрые волосы, успевшие охладиться у кончиков, неприятно щекотали нос и лезли в глаза. Поднявшись, блондин без толики стыда грузно перелез через бортик ванны, неспеша разворачиваясь на пятках и подвязываясь полотенцем. Еще постыдиться перед коротконогим уродцем ему не хватало для полного счастья. — Кто же виноват, что тебя после падения так перемололо, что мозги сварились, а память напрочь отшибло. — Пере… мололо? — только и смог выдавить Манджиро, одарив дылду, наполовину нагого, тяжелым, свирепым взглядом. Крупицы осознания болезненно врезались в виски, прошибая насквозь, и пазл из нескольких эпизодов жизни шустро сложился в фантомную картинку.       Точно. Его, Манджиро Сано, подрезали на встречной полосе около четырех дней назад. Была ли здесь его собственная вина? Определенно. Но плоть беззакония не имеет права рассуждать о самом беззаконии, посему приходилось лишь судорожно вздыхать да закатывать глаза. Нет, внешних увечий Майки не понабрался — хватает полученных доселе, — и даже аффективно-шоковой реакции не последовало. Все беспокойство было сосредоточено на черепно-мозговой травме — нетяжелой, со слов врачей. И хочется Кену Рюгуджи, который, назвавшись ближайшим родственником, вытащил Манджиро с больничной койки да перевез домой, громко хлопнуть себя по лбу: с каких это пор амнезия, возникшая «приятным бонусом» к удару непокрытой головой, перестала считаться серьезным последствием? И бог с ним, подлежали бы воспоминания восстановлению: черта с два! Измученный и встревоженный, Кен и малейшего представления не имел, куда направлять свою помощь, если медицина бессильна. Терапевтическими методиками арсенал Рюгуджи не сочился, потому порешил он свое поведение не корректировать: авось Сано и сам очухается, в привычной обстановке вновь оказавшись. Но кто же, мать его, знал, что мальчишка будет отключаться от мира сего, теряя информационную нить несколько раз на дню? По пробуждении Манджиро не помнит почти ничего. Он способен забыть любую вещь, начиная собственным именем и заканчивая базовым набором навыков вроде умения передвигаться на двух ногах. О том, чтобы запомнить имя Кена, в конце концов, и речи быть не могло. И последний не знал, кому сейчас тяжелее: ему, няньке, или Манджиро, что, поумерив пыл, округлившимися глазами с интересом рассматривал парня повыше. Мысленно Рюгуджи сравнивал Майки с котом, не признаваясь в причинах сравнения даже себе самому. — Тогда скажи мне… — начал было Манджиро, но Кен, наученный опытом, перебил его. — Доракен. — по привычке представлялся знакомым прозвищем блондин, запуская в волосы пятерню. Хотя, если так посмотреть, называть что-либо по отношению к Майки «знакомым» на данный момент до неприличного комично. — Да я не об этом, — Сано с пренебрежением махнул рукой и сократил расстояние меж их носами вдвое, намеренно вытянувшись стрункой. Кен, опешив, вопросительно скривился, покорно замирая в ожидании. — скажи мне лучше, что ты делал с моими, сука, бальзамами, в моей, сука, ванне? Рюгуджи едва ли воздухом не поперхнулся от возмущения. Он снова потерял сознание, снова забыл, наверняка, где находится и кем является, но отчего-то ревностно отнесся к... к чему, блять? Что за сансара? — Господь бог, если ты меня слышишь… — светлая бровь нервно задергалась, и Доракену даже пришлось закрыть половину лица рукой, прежде чем довершить ответ. — Что я мог делать в ванной комнате? Мылся, Майки. Людям, если ты хотя бы это помнишь, гигиены ради стоит мыться минимум раз в неделю. А ты, — он потянул Манджиро за сползший рукав длинной пижамы, — ты уже на несколько эволюционных стадий сдвинулся, поздравляю. В обратную сторону только. — Но ты мылся в моей ванне. — Сано упрямо гнул палку, и Кен уже окончательно не понимал, что на него нашло. — Это моя ванная. — он с напором выделил выделил слово, обозначающее принадлежность. — И что мне теперь, каплями росы по утрам умываться? Чушь моросишь, жлоб. Вот уже добрую половину недели Кен буквально недоедает и недосыпает, лишь бы лохматое чудовище постоянно находилось под его пристальным надзором. А тот вот так запросто может зажопить лишний куб воды? Да к черту такого друга. Свободно сделать шаг не мог ни первый, ни второй. Конечно, это до дикости взвинчивало и мерно капало на мозг, но Доракен и здесь не позволял себе вольностей: сигареты не купишь — Майки всегда мутило, чуть в нос забивался приторный запах табака, даже если тот был милостиво смягчен мятной пропиткой. А спиртное брать — так себе дороже вовсе. — Пойдем, — процедил Доракен сквозь зубы, вместе с краем чужой футболки сжимая в кулак все остатки своего терпения. Знал, что тянуть канат на себя с таким Манджиро бесполезно. Выздоровеет — отхватит. А на выздоровление Рюгуджи ой как надеялся. И, бог простит, в самых мстительных целях. — Кейске обещал зайти после занятий. Сердечно клялся выкроить пару часов моего заслуженного от тебя отдыха.

***

Манджиро. Этот ублюдок. Ситуацию с ванной комнатой с успехом забыли оба: воспоминания в очередной раз утекли, как вода сквозь пальцы, из головы Сано, а в голове Кена напросто роилось слишком много иных мыслей, чтобы отмечать их пополнение. Но поведение Майки с завидной периодичностью искривлялось омерзительным чувством собственничества. Было бы, черт побери, к чему — не стояли б они сейчас, сгорбившись, как два волка над мертвой овцой, у кухонного стола. Манджиро бесстрастно опустил взгляд на тарелку по центру. — Это моя пицца. На этот раз Рюгуджи не удержался от ставшего привычным жеста — хлопнул себя по лбу. Прощупывалась венка напряжения. — Слушай. Да хоть удавись ей, но не втори одно и то же. Это мое, то мое. Мне абсолютно все равно, сечешь? Я на побегушках у твоего лечащего врачишки — пачками колеса скармливаю, за питанием слежу, все дела. Еще один выпад — пакую вещи. Сам справишься. Это ведь твое дело, верно? Темные глаза сощурились, безучастно поблескивая. Доракен чуть встревоженно и шумно сглотнул слюну: он уже ни в чем не был уверен. Ни в том, как может отреагировать приятель, ни в том, что сейчас может сделать сам. На удивление, Манджиро, едва уловимо передернув плечами, без единого слова покинул комнату. Не наигранным быстрым шагом, как это обычно происходит с особо впечатлительными девушками или вроде того, а таки наоборот — медленно, словно Кена здесь и не было. Виснет неловкая тишина, всполошить которую вышло только у лязгнувшей ручки спальной двери.       Под вечер Рюгуджи мог с уверенностью назвать себя мудрецом. Тем, что обычно дает сухие, но отчего-то дельные советы на разных психологических форумах. От безделья занимаясь самоанализом, Доракен буквально убил большую часть суток. Что не так с этим ебаным Майки? Эту проблему хотелось как можно скорее снять с себя и с чистой совестью свесить на психиатра, коим хозяину дома стоило обзавестись уж подавно. Но совесть камнем придавливала черепную коробку, и, Кен может поклясться, говорила голосом Манджиро. Цокнув языком, Рюгуджи слишком резко поднялся с дивана, наконец позволяя затекшим конечностям должным образом функционировать. За несколько часов из комнаты не раздалось ни единого звука. Хотелось верить, что Майки, устав от собственных капризов, уснул. Дверь не была заперта, хотя обратное достаточно громким сопротивлением замка подтвердилось днем, когда Доракен таки рискнул ее отворить. Сейчас казалось, что не тишина всерьез сковала дом, а Кен оглох на оба уха. Манджиро сидел на полу, укутавшись, и неотрывно наблюдал за происходящим на экране телевизора, пребывая сантиметрах в тридцати от него, если не меньше. Снова чудачества. — Слушай, я… — начал было Кен, но на сей раз был бестактно сбит тихим шипением. — Подожди, я на самом интересном моменте. — вполголоса бросил Сано, даже не оборачиваясь на вошедшего. Рюгуджи как можно более тихо пристроился со спины, обращаясь во внимание и сам. — Они целуются уже три минуты. Что в этом интересного? — рослый парень подогнул ноги, с абсолютно холодным выражением лица разглядывая больше Манджиро, чем парочку. — Или ты и целоваться разучился, отморозок? Глупые сериалы тебя ничему не обучат заново. — глумливо гоготнув, Доракен склонил голову к плечу. — А кто обучит? — Майки, по-совиному завертевшись, аналогично сгорбился. — В последнее время только ты мной и помыкаешь. Кен-чин, — он впервые обратился к другу так, как обращался до болезни, — у меня в памяти провалы, а не в восприятии реальности. Ты ведь хотел уйти? Хотел. А чего таки под дверь-то ко мне пришел, жалостливый мой? Мне ровно так же все равно. Не убился за эти четыре дня, вот и дальше живым останусь. — Манджиро тараторил так, словно его словестный поток был полной воды бутылкой, а Кен — тем, кто может открутить крышку. И Доракен всерьез посчитал, что это первый за последнее время раз, когда Майки выдает что-то цельное, а не глупо вбрасывает бессвязную лепту. Где-то на донце желудка ухнула радость. Прокашлявшись, Рюгуджи на выдохе задал ответный вопрос: — Хочешь поцеловаться? За предыдущие семь часов все мысли были исчерпаны, пережеваны и переварены. Вкус авантюризма уж больно привлекателен. И губы Манджиро, оказывается, тоже были… на вкус привлекательными. Тонкие, вечно разбитые и блестящие от запекшейся крови, они, приоткрываясь, ощущались триумфом невинности. Второй раз живот с позором ухнул, подбивая как минимум направить лицо партнера за подбородок на себя, потому что Манджиро действительно не помнил, как целоваться. Или не целовался вовсе? Хотелось задать ему этот вопрос, но Доракен лишь гортанно урчит, жадно поглощая маякнувший лучик нежности. Жаль. Майки забудет и это. Но пока... — Мхф. Так ты все же съел мою пиццу? — на этот раз взгляд обрел оттенки лукавости, быстро растапливая сладостный след, повлеченный поцелуем. — С чего бы? — Кен смутился больше поставленного вопроса, нежели того факта, что он, ебучий случай, целовал своего лучшего друга три минуты. Как под заказ — можно сниматься в тех мерзких сериалах. — Ну… вкус губ? — Ну… съел? — с такой же невозмутимой интонацией ответил Рюгуджи, пожимая плечами. — Так что за жадность тебя одолела, не поделишься, пока самочувствие позволяет? Майки загадочно улыбнулся. — Станешь моим — расскажу на досуге.