сотворение

Сотворение подарило тебе только лучшее, как бы не было выпачканы пеплом руки того, кто дал тебе саму жизнь Сигма на эти мысли в улыбке расплывается нестерпимой и жмурится вновь. Интересно, как ощущает себя самый настоящий человек после создания? Однажды он обязательно осмелится спросить об этом Колю. А ещё о том, на что нужно пойти, чтобы тебя полюбили, как о ещё одном из аспектов существования, который до сих пор не удалось разъяснить. Потому что Коля смотрит так, словно перед ним глупейший из глупейших, и лыбится, не удостаивая Сигму ответом, случись тому на его "Люблю тебя" ответить не задумываясь: "Что такого я сделал для этого?" Тогда Сигма твёрдо решает начать рисовать лишь для того, чтобы сидеть потом перед пустым листом и взглядом мокрых глаз чертить диагонали; лишь для того, чтобы себя не потерять. Но как потерять то, о чем ты не слыхал прежде и докопаться до правды не можешь. Карандаш скользит так неуверенно, что в пору всё отложить и не касаться его больше. Сигма выдыхает разочарованно под конец работы – должно быть, жутко смотреть на себя, а себя в нём не видеть. Улыбнись, милый «Так чего же ради вы способны меня любить» У Сигмы – следы наручников синяками идут и холод поджатых губ вперемешку с волнением бескрайним и дурными ведениями; у Николая – повадки дикого лиса и смешок уродливый, что то и дело разливается над ухом и обжигающе щекочет скулы. Однажды Николай показал ему кривые зеркала, и Сигма даже не улыбнулся. Теперь же он поджимает губы обречённо, когда вспоминает. И сам с момента создания глядит на себя, словно через изогнутую мутную стекляшка, так и от третьего лица к тому же. И голос слышит свой, что до оцепенения пугает – «Николай, вы так и не ответили мне тогда.» Гоголь любуется со спокойным сердцем и без гроша за душой тем, как на горизонте кто-то перерезал небу горло. Сигма осторожно устраивается головой на его плече – он почти уверен, что это сделала его создатель. От этого становится спокойнее на считанные секунды, пока Гоголь не клюёт его в макушку невесомо, заставляя вздрогнуть всем телом. Николай рассказывает ему о человеком боге и его невиданной жестокости, пока сам он – воплощение всех семи смертных грехов и всех тех, за что платятся далеко не жизнью. Ведь он и понять не надеется нелепую улыбку Сигмы, с которой тот думает о том, что жёсткость его создателя способна опалить красным всех человеческих богов. Наверное, тогда Гоголь невзначай переплетает их пальцы и щебечет о том, что казни над неугодными вполне себе религиозны. А Сигма почему-то ресницами хлопает недоверчиво, но решает принять к сведению, почти утопая в обжигающих пятнах румянца. И позволяет наконец зацеловать плотно сжатые ледяные губы, насчитав ровно тридцать два касания чувственно-уверенных, чтобы потом зарыться носом в изгиб чужой шеи, совсем окоченев от непонимания. Николаю бы в пору смотреть, как его кукольное тельце насквозь проходят шипы, а затем расплываться в улыбке совершенно безумной и белые ткани марать кровавыми сгустками. Эти мысли слизывает чужой язык, скользящий по мраморным выцветшим губам к скулам точёным. Таких невероятных мальчиков, как Сигма, нужно держать в баночках с просверленными в крышке дырочками и крылышки шелестящие подрезать, пока он смотрит так невинно-открыто и за поцелуем тянется, стараясь с ним добыть ответы безуспешно. У тебя такие невероятные глаза, в которых небо серебром отливает, так неужели тебе до сих пор нужны ответы на такой простой вопрос? Николаю бы в пору расхохотаться бестактно. Сигма ёжится, разминая задубевшие пальца и кутаясь в пальто Гоголя, что оказался у него на плечах самым удивительным образом. Он всё ожидает, что его согреет остывший осенний вечер. В зеркале – небо с перерезанным горлом, в ушах набатом чуть слышный шёпот Николая: «Иногда сам задаюсь этим вопросом, заранее зная ответ. Ты был создан таким, что для любви этого уже достаточно.»

Сотворение подарило тебе только лучшее

улыбнись, милый