Глинтвейн с корицей

— Красиво тут, — негромко хрипит Волков, подставляя лицо едва замерзшим снежинкам, падающим с неба. — Да, — шепчет Сережа, глядя только на Олега и даже не замечая, что происходит вокруг. Начинается снегопад — весьма редкое явление в чешской столице, где Разумовский и Волков решили отпраздновать приближающийся Новый Год, первый праздник, который они проводят вместе за последние несколько лет. Вернее, это Сережа настоял провести последние дни уходящего года именно здесь — сослался на то, что Олегу лучше не переживать такие перепады температуры и что после Мексики поехать в холодный снежный Петербург будет очень плохой идеей. А тут тебе раз — и снег. Пусть небольшой, тут же тающий на горячей коже Волкова, но уже намекающий ему на то, что Сережа чего-то не договаривает насчет своих планов. — Ты не замерз? — взволнованно осведомляется Разумовский, топчась на месте. Мимо них пробегают детишки с радостными визгами и исчезают за огромной наряженной елью, но Сережа тут же переводит взгляд с них на Волкова, который открывает глаза и жмет плечами. — Возможно. — Может, домой пойдем? — Сережа знает, что в таком случае его планы нужно будет перенести на еще один день, а может, на два, на три, на сто сорок пять, но он никак не может решиться на это. Это выше его сил. Он готов скорее еще раз с богом сразиться, чем взглянуть на Олега, а потом воодушевленно попросить у него руки… — Тебе вредно мерзнуть в таком положении. Волков смотрит на него, кривит губы в улыбке — «в таком положении? серьезно, Серый?» — и качает головой. — Давай лучше выпьем чего-то горячего. Сережа, поникнув, позволяет повести себя вдоль праздничных палаток куда-то вперед — видимо, Олег уже заприметил нужный напиток и теперь идет к нему, игнорируя запахи и цветные картинки трдельников, горячего шоколада, пончиков с пудрой, которые продаются на каждом шагу, и сияющих гирлянд. — Может, все-таки домой? — Нет, Серый, погоди, — почти что строго отрезает Волков, вставая в очередь у очередной палатки. — Я хочу еще немного погулять. В конце концов, мы сюда приехали не в номере отсиживаться, а путешествовать. Встречать Рождество и Новый Год в другом городе. Сережа кусает губу, смотрит на Олега исподлобья и наконец сдается — сколько бы он ни старался, сама судьба, сам Олег говорит о том, что нужно сделать это сейчас. Больше не медлить. Ни единой минуты… — Какой напиток ассоциируется у тебя с зимой, Серый? — вдруг прерывает его мысли Волков. Недоуменный взгляд — Олег дышит горячим воздухом на свои ладони, потирает их друг о друга и ожидающе смотрит на Разумовского, действительно ожидая ответ с его стороны. — Что, прости? — Сережа краснеет отчего-то, и его подмерзшие розовые щеки становятся еще более пунцовыми. — То есть… не знаю, борщ? — … я спросил про напиток, Серый. Теперь кожа лица приобретает совсем рубиновый оттенок, сместившийся на шею. Разумовский стыдливо отворачивается от Волкова, мысленно хлопая себя по лбу. «Надо ж было так опозориться? Вдруг он теперь подумает, что я его вообще не слушаю, игнорирую, не люблю…», думает он, засунув руку в карман и стиснув в ней коробочку с кольцом. — Не знаю, Олеж. Может, чай. Или шампанское, которое люди пьют под бой курантов. — Для меня зимний день — это чай с лимоном и имбирем из термоса, — отвечает Волков, думая о чем-то своем. — Новогодняя ночь — холодное шампанское, а длинные вечера накануне праздников — горячий глинтвейн. Именно его я сейчас хочу попробовать. Говорят, в Праге делают самый вкусный глинтвейн на свете. — Судя по тому, как здесь пахнет — даже не сомневаюсь в этом, — легонько улыбается Сережа, почему-то нервничая и не понимая, куда Олег ведет. — Ты знал, что само слово «глинтвейн» произошло от немецкого glühender Wein, «горячее вино»? — размеренно продолжает хрипеть Волков, но отвлекается, едва подходит его очередь, чтобы быстро озвучить заказ на чешском. — Чтобы глинтвейн получился вкусным, вино должно быть терпким, настоявшимся, дорогим и прекрасным. — Угу, — бубнит Сережа, снова цепляясь пальцами за коробочку с кольцом. Желудок сводит — вся новогодняя атмосфера, весь мокрый снег и сияющие улыбки прохожих вдруг резко его раздражают и пугают, кажутся лишними. Может, не сейчас? Не тогда, когда он стоит в теплой куртке и выглядит, как шарик? Не тогда, когда Волков поглощен своими мыслями о чертовом горячем напитке? Не сейчас? — Лучше брать полусухое или сухое. И варить так, чтобы алкоголь не выветрился. И добавить корицу, гвоздику и бадьян. Тогда получается просто идеальное сочетание специй, алкоголя и праздничного настроения. Осторожно, — мягко предупреждает Волков, передавая горячий стаканчик в ладони Сережи, — не торопись, дай напитку подстынуть. Так вот, иногда в этот напиток еще кладут апельсины… — Олеж… — Не перебивай, пожалуйста, я почти закончил. Апельсины нам с тобой не очень подходят — не потому, что я не люблю их, а потому что метафора не та. Они сладкие и кислые, и это не совсем про нас. А я все веду к тому, — он, пригубив стаканчик и пропуская к палатке новых туристов, чуть цокает, обжигая язык, — к тому, что этот напиток просто идеально… — Ты выйдешь за меня? И вдруг все затихает. Все люди вокруг замолкают, будто смотрят только на Олега и Сережу, даже новогодние песни из огромных динамиков, висящих на каждой палатке со сладостями, вдруг останавливаются, да и ветер перестает свистеть в ушах — все, абсолютно все замирает, чтобы послушать только их двоих, увидеть, чем все это кончится. Разумовский, оцепенев, больше не может ни звука выдавить, когда Олег, чуть не подавившись горячим напитком, отплевывается и недоуменно смотрит на Сережу, приросшего к одному месту. — Что? Что? Зачем Сережа ему это сказал? Не надо было, не надо было, не надо… Ноги сами сгибаются, когда Сережа в полубреду становится на одно колено. Лезет рукой в карман — пальцы сначала хватают воздух, вызывая сердечный приступ, но все же натыкаются на драгоценную коробочку с не менее драгоценный кольцом, которую Разумовский медленно достает и протягивает Волкову. — Выходи за меня. Волче. Все такое несущественное сейчас, вся эта предновогодняя суета неважна и не нужна — что есть время, которое сейчас растягивается до бесконечности, что есть посторонние звуки, которые сейчас заглушены звуком отчаянно колотящегося сердца Сережи, что есть другие люди, когда Олег перед ним, смотрит недоуменно, удивленно, непонимающе?.. — Нет, нет… это неправильно, Сереж. Хрусть! А вот теперь уже и сердце, неосторожно разбившееся на много мелких осколков, перестало быть важным. «Неправильно, это неправильно» — эхом раздается в голове, когда Разумовский медленно и оторопело убирает кольцо обратно в карман и, как робот, выпрямляется. Идиот. Дурак. Ду-рак. На него все сейчас смотрят? Все прохожие видели его позор? Какой стыд. Они все над ним смеются. Нужно сохранять лицо. Нужно… — Серый. — Я тебя понял, Олеж. — Главное — выдохнуть это без эмоций, но дышать сейчас не получается вообще, потому что легкие отказываются работать. Может, свести все к шутке? Это просто розыгрыш. Ну и что, что первое апреля только через четыре месяца, Сережа просто пошутил. Ха-ха. Ха… ха… — Серый, погоди. Стаканчик с глинтвейном выпадает из ослабевшей руки и заливает все ноги, но почему-то душе гораздо более нестерпимо больно, чем ошпаренным коленкам, потому что ноги еще работают — Сережа делает шажок назад, чуть не сбив какого-то ребенка — а вот душа уже совсем не целая и никогда такой не будет. Позорище. Не стоило этого делать. Кольцо покупать. Выбирать его часами. Готовить речь, а потом ее не сказать. Делать, черт возьми, это предложение не стоило после всего, что между ними было. Ему срочно надо уйти, иначе он потеряет самообладание и создаст себе нового Птицу. Почему он вообще подумал, что Олег согласится… почему он вообще подумал… почему он… почему… — Все в порядке, — чеканит не своим голосом и даже головой мотает — разве что улыбнуться не получается. — Давай просто… проигнорируем это. Забудь. Забудь — и на этой фразе слезы уже не получается сдерживать, но Сережа все равно механически вытирает их одним пальцем и хочет сделать еще один шаг назад, когда Волков его ловит, и почему-то обнимает. Крепко-крепко. Прямо прижимает к себе и делает это по-родному. Будто только что не отказал Разумовскому быть его мужем. А ведь Сережа специально выбрал Чехию. Тут гомофобов меньше. Тут пожениться можно. Можно было… — Серый, пожалуйста. — Отпусти меня, — сипит Разумовский ему в плечо, стараясь не разреветься. Это так низко. Унизительно. Он снова стал тряпкой. — Никуда не отпущу, — Волков почему-то смеется. Ему смешно. Он хрипит и даже кашляет из-за старых ран, но продолжает смеется. Сережа, видимо, клоун самый настоящий, раз так его развеселил. — Я… господи, Серый, мы оба такие дураки, — невнятно бубнит Волков ему в макушку, а в нос Сережи ударяет запах глинтвейна. Красное вино с корицей. Праздничный напиток. Только вот настроение совсем не праздничное. — Как же так вышло, что мы такие идиоты. Идиот. Самый настоящий. Сережа не обнимает его в ответ, замерев как истукан и мечтая умереть от обиды и разочарования. На что он надеялся после пяти пуль, Сибири и Сирии? На что? — Сереж, я сначала решил, что ты несерьезно, потому что ты не дал мне закончить свою речь… я подумал — ты обо всем знаешь, нашел кольцо! Но, судя по тому, как ты игнорируешь мои объятья, это такое абсурдное и нелепое совпадение… — Я тебя понял, Олеж, — он пытается говорить твердо и не мямлить, — просто отпусти меня и пойдем домой… я могу спать на диване… вообще забудь обо всем… — Да погоди ты! — Волков отрывается от него и даже легонько встряхивает за плечи. — Просто… дай все объяснить. Он показывает Сереже напиток — до сих пор держит его в руке, тогда как Сережин глинтвейн застывает мокрыми разводами на его теплых штанах. — Думаешь, зачем я все это про специи тебе затирал? Просто так, для общего развития? «Мне все равно», думает Сережа отрешенно и отчаянно. «Мне на все уже все равно». — Мы — как этот глинтвейн, понимаешь? Старые, но терпкие и великолепные, как горячее вино. С гвоздикой и корицей, которые добавляют перчинку и делают вкус напитка более возвышенным, прекрасным. С бадьяном — чтобы вкус стал немного мягче. Понимаешь? Сережа ничего не хочет слушать. Ни о каком дурацком глинтвейне. Ни о какой Праге, которую он сейчас ненавидит всей душой, ведь именно здесь его душа умерла окончательно… — Глинтвейн — идеальное сочетание всего перечисленного. Прямо как мы. Сами по себе, по отдельности — ничуть не идеальны, но как только мы рядом, все меняется. Это я хотел сказать. А еще то, что лучше бы пил этот глинтвейн всю свою жизнь, потому что он реально вкусный. И улыбается, вновь смеется, почему-то лезет рукой в карман, глухо кашляя этим счастливым смехом… А потом достает коробочку. Точно такую же, как у Сережи. — Твое предложение… господи, Серый, это лучшее, что могло с нами случиться, но было неправильным, потому что… потому что я сам хотел его тебе сделать, — подытоживает Олег, раскрывая коробочку и неловко улыбаясь. - Просто обязан был сделать это первым. Не получилось. Сережа смотрит на кольцо. Красивое. Блестящее и почему-то расплывчатое, изогнутое — может, из-за слез, которые все-таки застилают глаза неуверенным счастьем, когда теперь уже Волков становится на колено и протягивает ему кольцо. — Станешь моим глинтвейном, Сереж? — Ты такой дурачок, — всхлипывает Разумовский, качая головой, — ну как же так можно… Где-то вдали вспыхивает, разрывается яркий свет салюта, блеснув разноцветными лучами в разные стороны, и ярмарка снова оживает — люди толпятся, хлопают в ладоши, радуются приближающемуся Новому Году, пока трдельники крутятся над огнем, варится медовуха, светятся елки и гирлянды этой рождественской ярмарки… Олег не надевает на его палец кольцо — просто вкладывает украшение ему в ладонь, в теплую перчатку, чтобы Сережа не снимал ее и не обмораживал руки, жмурится от снега, падающего на лицо и задерживающегося на ресницах, и ждет ответа — будто Сережа может сказать что-то, кроме «да». Он просто кивает, не в силах выдавить какой-либо звук, кивает много, часто, улыбаясь и плача одновременно с этим, когда бросается на шею Волкова и крепко обнимает. Все позади. Теперь уж точно. Все Птицы, пять пуль, Сибирь и Сирия… так неважны сегодня. Важны только губы Олега, пахнущие глинтвейном с корицей, который определенно становится любимым напитком Разумовского.