Ничего больше не будет хорошо

«Ненавидим проклятую медь, бетоны и чугуны!» Дома сидели два человека. Пространство наполняла дружеская атмосфера, было тепло и уютно. Час был вечерний, но сквозь открытое окно еще раздавалось пение птиц. На столе, застеленном клетчатой скатертью, стояли вино и водка. Только от Фитилева чувствовалась некоторая нервозность, он готовился к важной встрече и все никак не мог успокоиться. Тычина пришел его поддержать и сейчас сидел на стуле напротив, пересматривая черновики доклада. Николай все хотел спросить, что будет пить друг, но слова застряли в горле. Он ждал, что скажет Павел, но тот и не поднимал на него глаз. – Что ты будешь пить? – все же выдавил из себя Николай. – А? – словно вышел из транса воскликнул Павел в ответ. – Я любую горькую. Боги только вино пьют, но они не были богами. Фитилев налил им обоим по рюмке. Он знал, что Тычина не пьет, но, видимо, сделал такое исключение, потому что Николаю это было нужно. И почему он так сильно переживал. – Все будет хорошо, твой доклад хорош, – сказал Павел, выпивая всю водку одним махом. "Да, все будет хорошо" повторил про себя Николай. Хвылевой перестал беспокоиться, так и надо. Только с таким настроем можно жить в этой стране, если не будет оптимизма – все пропало. Удивительно, как простые слова друга могут все перевернуть. И действительно, выступил Фитилев безупречно. «И с криком в небо встает новый псалом железа.» Пленум Союза писателей Украины 1927 года проходил… если говорить помягче – ужасно. Писателей просто крушили, украинская литература стонала и плакала в тот день. Да и дождь не переставал бить по подоконникам. Николай сидел где-то в конце зала и курил сигарету, как будто так его никто не заметит. Он наблюдал за отходившим от трибуны Тычиной. Его руки дрожали, это было видно даже с расстояния. Но надо отдать должное, голос не выдавал его даже в конце выступления. Пока Фитилев отвлекся на свои размышления о Павле, другие писатели стали оправдываться за свои произведения, корить себя и признавать свои «ошибки». Кто-то начал критиковать Тычину за его участие в объединении ВАПЛИТЕ… Что-то внутри Фитилева сжалось, сердце пропустило удар. Сигарета куда-то делась, видимо, упала, но это не волновало писателя. Он снова перевел взгляд на Тычину, но тот почему-то стал удивительно спокоен и внимательно слушал критику в адрес их объединения. Следующий докладчик тоже прикоснулся к этой теме, и следующий… Теперь уже дрожали руки у Николая, хотя он и пытался успокоиться. Когда начали раздаваться выкрики в сторону Павла напрямую, тот не выдержал. – Так не я вам нужен, а он! – воскликнул Тычина, указывая на Николая. Дальше отовсюду послышалось «Хвылевой». Казалось, это говорили не люди, а сами стены. Вся критика посыпалась именно на него, ему начали вспоминать каждое его произведение, что было якобы неправильным. Фитилев поспешно вышел из зала. «Ничего больше не будет хорошо.» После этого пленума никто больше Николая не видел… Павел чувствовал угрызения совести каждый день после этого случая. «Любим железо и медь, Бетоны и чугуны…» Дома сидели два человека. Павел пил водку и шутил, чтобы успокоить беспокойного друга. Птиц уже почти не было слышно. Николай включил радиоприемник и звуки какой-то незнакомой Тычине песни заполнили квартиру. – Мне так нравятся твои стихи, Паша, и почему их еще не положили на музыку? – спросил Фитилев. В ответ Тичина только усмехнулся. Он был очень застенчив, но похвалу пришлось принять, ведь не признать его талант было бы преступлением. – Коля, только представь, если бы по твоим романам сняли кино. – вдохновенно сказал Павел. – Музыка лучше… – Фитилев плотно закрыл шторы. Птицы замолчали. «И панцирь радости кует Новый кузнец железа.» Лидия Тычина считала, что после смерти поэта наступит эпоха забвения и пренебрежения. Ей все мерещилось, как суровые чиновники запрещают Тычину, вычеркивают его имя из издательских планов и школьных программ, вспоминают его старые грехи. Она перебрала дневники покойного мужа и зачеркнула, повырывала оттуда все, что ей не нравилось: от упоминаний других женщин до фамилии Хвылевого.