poisonous smoke of childhood

      Хочется прочувствовать горечь собственной души, но эта беспомощность проникла настолько глубоко, настолько ядовито разъела все внутренности, что остается только жгучая боль в груди, где когда-то живо билось сердце ребенка, мечтающего однажды стать солнцем этого города, но навсегда обреченного быть давно мертвой звездой, чей блеклый свет — иллюзия иссохшей жизни — для людей никогда не станет и капельку значимым.       Виктор с самого рождения был погружен во мглу дыма Зауна, он стал настолько родным мальчику, что со временем он даже перестал его видеть — только неприятное жжение в груди напоминало о том, что Виктор никогда не видел настоящий свет солнца. Часто ему мерещилось, что вот он, тот самый луч ярчайшей звезды, но стоило скрыться в пещерах, где он складывал найденные запчасти, его организм очищался от яда и все приходило на круги своя — ни солнца, ни звезд… Ни надежды. Только стремление к невозможному.       Желание навсегда избавить себя от невыносимых для ребенка страданий вскоре переросло в стремление спасти всех, кто находится вместе с ним в этой тюрьме, построенной без дверей и решеток — только непроглядная тьма.       Казалось, все было так легко, ведь недавно нерабочий корабль, каждый раз тонувший, стоило ему начать двигаться, наконец оседлал ядовитые волны и ринулся так быстро к свободе, что даже хромой ребенок не смог за ним угнаться. Но все, что ребенку казалось пустяком, для взрослого, кто познал сполна свою тяжелую жизнь, является неисполнимой и наивной детской мечтой. Только душа его, этого самого ребенка, запертая в уже давно увядшем теле, кричит, что все возможно, стоит лишь приложить усилия.       Но время закончилось. Последние песчинки в часах падают, отчаянно хватаясь за неровное и потрескавшееся стекло.       Виктор вертит в руках то, к чему, думал, никогда не прикоснется в жизни, но можно ли назвать то, что он сейчас имеет, жизнью? Назло поблизости не оказалось ни зажигалки, ни спички, поэтому Виктор воспользовался первым, что попалось под руку, способное извлечь пламя.       Первый вдох казался невыносимо удушающим, легкие тут же отозвались неприятным давлением, а перед глазами засияли ядовито воспоминания из далекого детства, когда подобная отрава была не признаком богатства и достоинства, а повседневностью, с которой приходилось мириться. Ребенок внутри него никогда бы не позволил, освободившись, как тому казалось, из той самой тюрьмы, насильно вернуться в нее вновь. Но, как понял сам ребенок и человек, которым он стал… Он никогда и не покидал ее. Только грезил об освобождении так рьяно, что и сам поверил. Ему дали поверить, но забрали веру так же быстро, как и вручили. — Я думал, так будет всегда, — хриплый голос отразился от стен и с еще большей мощью ударил Виктору в голову. Даже собственные слова причиняют боль, невозможную боль.       Второй поток дыма оказался в легких, словно дома, уже отзываясь легким головокружением.       Виктор почти никогда не прикасался к дурманящим веществам — они отнимали здравый рассудок еще быстрее, чем короткое время, отведенное ему самому. Ничто не должно мешать ему достигнуть мечт. Он должен стать полноценным.       Но все как всегда пошло не так, как того желал человек. Судьба как всегда провела дорогу в тупик, заросший ядовитыми шипами, где когда-то — по крайней мере на это надеется Виктор — должен был быть выход на лестницу в свет, прямо к солнцу. Но — как же он устал от этих «но» — путь предназначался только для настоящих, полноценных людей, а он к ним никогда не относился, с самого рождения он был кучей осколков, которые от ненадобности выбросили куда подальше. Были ли эти осколки чем-то стоящим? Скорее всего нет. Ведь он никогда ничего не стоил. Как же жалко.       Он ненавидел это слово.       Сигара предательски быстро тлеет, унося с собой глупую надежду с падающим пеплом вниз.       Легче не стало, но и тяжелее тоже. Все осталось на своих местах — так, как и должно быть. Он так же внизу, во тьме, а он так высоко, что ослепительное солнце не позволяет увидеть даже силуэт. Настоящее солнце оказалось до боли невыносимым.       Детские мечты всегда оказываются глупостью, стоит им добраться до взрослого мира.       Неожиданный стук двери заставляет Виктора вернуться в реальность, хоть разум до сих пор не отпускал те блеклые картины детства. Тяжелые и решительные шаги казались остаточной иллюзией, но когда они остановились подле Виктора, он все же принял, что все это — как печально — реальность. — Что ты делаешь? — его голос звучал так необычно жестко и по-детски, что Виктор не смог сдержать улыбки. — Выпускаю пар, хотя, скорее дым. Если тебе не нравится запах, могу переместиться на балкон, — Виктор уже начал с трудом вставать, но мощные руки на плечах посадили его обратно, на что тот отреагировал вопросительным взглядом — куда-то впустоту, ведь отчего-то было страшно смотреть ему в глаза. — Я-я не об этом… Виктор, зачем ты это делаешь, ты же и так… — Хватит, — он попытался стряхнуть руки со своих плеч, но они лишь усилили свою хватку, но недостаточно сильно, чтобы причинить Виктору боль. — Я не маленький ребенок. Да, калека, конечно, но с каких это пор ты стал отыгрывать роль моей мамочки, может, врача? — Почему-то все в груди бурлило от злости, но что послужило ее причиной, Виктор понять не мог, отчего она только усиливалась. Он никогда не разговаривал с Джейсом подобным тоном. — При чем здесь это? — Джейс неосознанно встряхнул Виктора за плечо. — Это… Это же опасно, для всех опасно! Тем более, когда у нас… Так мало времени.       Виктор многозначительно глянул на Джейса — нет, не в глаза, куда-то близко, но никогда не в них. Он не хочет видеть то, что привык видеть в каждом брошенном в его сторону взгляде. — Скорее, при чем здесь ты, — Виктор опустил взгляд на сигару, подняв ее ко рту, он вновь сделал затяжку, уже более решительную. Словно маленький ребенок, желавший доказать родителям, что теперь он самостоятельный и может позволить себе самому решать, что хорошо, а что — плохо.       Неожиданно Виктор почувствовал на своей щеке теплую и крепкую ладонь. Сначала она лишь немного задевала его кожу, но когда аккуратно, будто сам Виктор — дорогой и хрупкий фарфор — начала вырисовывать возле скул незамысловатые линии, он неосознанно наконец поднял взгляд, пересекаясь с глазами Джейса. Сердце ушло в пятки, а легкие будто забыли, как дышать, не выпуская дым наружу. В золотистых, напоминающих вечерний луч солнца глазах, Виктор не увидел даже капельки жалости, они полностью излучали лишь… любовь, окутанную страхом. Хотя, наверное, Виктор все это придумал, даже звучит, как глупость, слишком уж он заигрался в ребенка, что даже затуманил собственный взгляд, глупость, это просто… — Я не хочу потерять тебя, Виктор, — Джейс медленно, не убирая рук, наклонился так близко, что Виктор даже мог почувствовать его дыхание.       Словно в иллюзиях, словно во сне, сердце Виктора так неожиданно быстро застучало, что разум его на секунду подумал «а не приступ ли это?». Но если это и был приступ, то причиной ему послужила не болезнь, а та самая незабываемо чистая… Любовь.       Джейс коснулся губами чужих губ, закрыв глаза. Он нежно, но решительно поцеловал его, чуть опустив хватку, чтобы в любой момент, когда Виктор почувствует дискомфорт, он мог избавиться от его причины. Но Виктор не отстранялся. Сначала даже боялся пошевелиться, когда рука, будто не желая отпускать этот момент, ухватилась за сильные плечи Джейса.       Но стоило дыму напомнить о себе, Виктор тут же оттолкнул Джейса, заливаясь в неприятном кашле. Джейс сначала ощутил вину за то, что принудил нетактильного коллегу к столь откровенной вещи, когда осознал, что причиной действия стал кашель, по-детски обрадовался, только лишь на секунду, ведь осознание пришло слишком быстро. — Ты в порядке? — Джейс наклонился еще ниже, за Виктором, чтобы разглядеть его лицо. — Да, это просто, — он прокашлялся и, найдя в себе вновь силы, закончил. — Дым. — Слава богам, — Джейс облегченно положил голову на плечо Виктора, утыкаясь носом тому в шею. — Я рад.       Виктор легко рассмеялся, поглаживая Джейса по волосам ладонью: — Чему тут радоваться? Ну ты, конечно…

Ребенок внутри жив. И будет жить, пока тело не превратиться в прах. Но пока рядом будет свет солнца, он не позволит цветку завянуть. Никогда, пока он сам будет сиять.