I Wanna Hold Your Hand

Отопление к началу ноября так и не дали. Осень в этом году выдалась прохладная, хотя обычно бывала мягкой и теплой, и уже к середине октября температура по вечерам стала опускаться до нуля, а днем редко поднималась выше восьми-девяти градусов. Говорили - по телевизору, Миша слышал, когда мама смотрела на кухне, пока готовила, - что с котельной в их районе проблемы, что вот-вот починят, какой-то важный хрен из мэрии, вроде как, пообещал. “Хорошо хоть, у нас дом кирпичный”, - прокомментировала мама, - “в панельке сейчас бы насмерть замерзли!”. Миша особой разницы не чувствовал - везде дубак дикий, “аксиома Эскобара”, как любил говорить его лучший друг Саня. Вот Саня, как раз, и жил в панельном доме. Только по нему сложно было сказать, что он как-то особенно мерз или вообще испытывал какие-то значительные неудобства - дома ходил в футболке с коротким рукавом и форточку все время открывал, как будто ему все время было душно. “Потому что тут город душный, и люди душные, и жизнь тут душная, пиздец”, - отвечал на соответствующий вопрос Саня. Миша не спорил, хотя мог бы, конечно - нормальная жизнь, и люди как люди, и город самый обычный, каких по всей стране сотни и тысячи, ну, не столица, ну, маленький, ну, не особенно красивый, ну так и что теперь? Промышленный городок красивым быть и не должен, он должен людям давать рабочие места на производстве. Но Сане об этом не говорил - а то бы получил в ответ тираду про важность эстетики. “Бессмысленный город”, - так говорил Саня, но, по мнению Миши, функцию свою и предназначение город выполнял на отлично, так что бессмысленным его назвать было уж никак нельзя. Но не говорил - чего душнить, в самом деле. “Если ты родился и всю жизнь смотришь на эти уебские высотки и потресканный асфальт, не удивительно, что у тебя со временем атрофируется чувство прекрасного”, - говорил Саня. “Ну у битлов же не атрофировалось?” - возражал Миша. “О, ну конечно, наш Усть-Пиздюйск - это же чисто Ливерпуль на минималках?” Но Миша не поленился и поискал в интернете “Ливерпуль в пятидесятые” - картинки были мало похожи на фотографии, которые Саня привозил со своих каникул на Кипре или в Барселоне, и если и отличались от их родного, как называл его Саня, Усть-Пиздюйска, то разве что стилем архитектуры и наличием морского побережья - общее настроение мрачноватого, сурового индустриального города было одного порядка. Там на многих фотках даже трамвай ходил - примерно такой же, как теперь в их родном городе. Саню это взбесило - он не любил, когда его правоту подвергали сомнению, или, еще хуже, неопровержимо доказывали ему, что он был неправ. Мишу его злость ужасно веселила, но до ссоры доводить он не хотел, и потому как правило, или менял тему разговора, или протягивал примирительную сигарету, или, вопреки здравому смыслу, но по наитию, давал Сане леща - “за плохое поведение”, - после чего все перерастало не то в шуточную потасовку, не то в дурацкую возню, когда Саня пытался дать сдачи, но, сильно уступая Мише в ловкости и натренированности, быстро уставал, проигрывал, и делал вид, что не очень-то хотелось. Вот и сегодня, сидя в холодной Саниной квартире, Миша - даром, что с детства спортсмен, - жутко мерз даже в своей толстовке на флисовой подкладке, пока Саня, одетый в поношенную футболку с коротким рукавом и выцветшим логотипом группы "Кино", вдумчиво писал за него сочинение по русскому языку, покусывая и без того уже сильно покусанный кончик ручки. Почему Миша не пошел к себе домой? Ответа он не знал. Вернее, мог бы дать миллион разных ответов, только, наверное, ни один из них не звучал особенно убедительно. “А что дома делать?” или “У Сани можно в плойку поиграть” или “Все равно домашку у Сани передирать на следующий день, так не проще ли сразу?” - но на самом деле, Мише здесь просто нравилось. Ему много где нравилось - природный оптимизм, склонность все видеть с позитивной стороны - но тут ему нравилось больше, чем во всех остальных местах. Миша старался не задумываться, почему именно. “Тебе вообще сколько за сочинение надо?” - спросил вдруг Саня, отрываясь на секунду от текста. “Четверочку, но чтоб не очень твёрдую.” “Прямо совсем нетвёрдую?” - снова спросил Саня, но уже больше как-будто у себя самого, чем у Миши. - “Или чтоб более-менее?” Помолчал еще задумчиво, потом одним решительным, широким движением перечеркнул только что написанный здоровенный абзац, и начал писать все сначала. Сочинения за Мишу Саня писал класса с девятого, потому что в тот год Миша вдруг стал резко съезжать по учебе по самой банальной причине - родители решили разводиться совсем не кстати, если такие вещи вообще хоть когда-то кстати случаются. Ничего особенного, тем не менее, не происходило - как правило, при слове развод людям в голову приходят картинки из американских драм, со скандалами, криками, взаимными обвинениями, с заплаканной мамой и раздраженным отцом, хлопающим входной дверью, но у Миши ничего такого не было. Расставались спокойно, даже, можно сказать, на дружеской ноте - немного грустно, конечно, но не трагично, не смертельно, ничего страшного. Обсуждали все как зрелые, взрослые люди, без всякого дискомфорта, как и раньше всегда разговаривали обо всем. От Миши тоже ничего не скрывали, потому что он тоже всегда был взрослым, и все ему объясняли тоже как взрослому, и ждали от него взрослого поведение - “зрелого”, как называла это мама, - и Миша так себя и вел, разве что иногда совсем не чувствовал себя ни взрослым, ни зрелым. И дома было не плохо, дома было уютно, спокойно - так же, как когда отец с ним жил, даже тише не стало, потому что отец всегда был на работе, или в гараже, или сидел чертил что-то там на своем компьютере в родительской спальне. Все было как всегда. Как у Саниного любимого Виктора Цоя в песне – “дом стоит, свет горит, из окна видна даль, так откуда взялась печаль?”. Миша не знал ответа. Но печаль была. И домой идти не хотелось совсем. Поэтому после - или, вместо, - уроков Миша отправлялся на длинные пешие прогулки, без особой цели и без всякого пункта назначения. Может быть, если бы в городе была речка, то он ходил бы на речку и смотрел на воду с задумчивым видом, как в том же американском кино. Но никаких водоемов в городе не было, кроме парочки давно не работающих, пришедших в упадок фонтанов в центре города. Или ходил бы в лес, если бы где-то был приличный лес, а не реденькая посадка, заваленная использованными шприцами, презервативами, и битыми бутылками. Поэтому приходилось просто бродить по району, а иногда даже можно было дойти пешком из одного конца города в другой, а потом пойти обратно. Прийти домой к ужину, разогреть еду на двоих - на себя и на маму, которая вернется с работы как обычно часам к десяти, потому что надо закрыть магазин и подсчитать выручку и все сделать правильно – бизнес у мамы шел в гору, развивался, и доверять его мама пока не была готова никому, кроме себя самой. Она, хоть на работе и уставала, в плохом настроении никогда не приходила. И они с Мишей всегда если вместе, даже если Мише приходилось ее подождать - у них в семье никогда не было принято есть по-отдельности, что когда отец с ними жил, что теперь. Смотрели по телевизору какую-нибудь глупую передачу, обсуждали что-то, Миша рассказывал что-нибудь про школу, а мама – про день на работе, как сходила с утра в налоговую или какие странные покупатели сегодня были в магазине. Смеялись вместе. Нормальная была дома атмосфера. Хорошая. Здоровая. Но все равно, почему-то, хотелось просто бесконечно куда-то идти, мимо типовых бежево-коричневых панелек, школ, покосившихся спортплощадок и скрипучих качелей, мимо административных зданий и рынков, мимо заводской проходной, мимо рекламных щитов и супермаркетов, магазинов секонд-хенда и киосков с пивом на разлив, через пешеходно-автомобильный мост над проходной большого завода, идти, пока не закончатся силы, а потом посидеть на плохо покрашенной скамейке, встать, и идти дальше, и никогда не возвращаться. Лучший друг Саня в какой-то момент стал неотъемлемой частью этих прогулок, хотя его никто не звал. Саню вообще не надо было никуда звать - если он сам считал, что его присутствие необходимо, он присутствовал, и никакие уговоры, матерные конструкции и даже лещи умеренной и не очень силы не смогли бы заставить его уйти. Поэтому Миша, пару раз вяло попытавшись отвязаться от Сани, смирился с его постоянным нахождением рядом. Он и так с самого детства постоянно поблизости, так какая разница? Хочет идти с Мишей – пусть идет. Саня поначалу ужасно заебывал какими-то отвлеченными вопросами или своими личными пространными размышлениями на общие темы, очевидно, в попытке разговорить друга и отвлечь его от тяжелых мыслей, но когда понял, что говорить ни на какие темы Миша не хочет, просто ходил с ним рядом молча, и Миша, сначала ожидавший, что это будет его раздражать, быстро и безболезненно к этому присутствию привык. И даже неохотно себе признался, что от этого Саниного присутствия внутри было тепло и спокойно, и молчать с ним рядом было очень комфортно, даже комфортней, чем говорить. Одно, правда, подбешивало - когда Миша гулял один, обратно он возвращался всегда пешком, а вот Саня сильно уставал, и тогда приходилось ехать домой на троллейбусе. В троллейбусе Саня садился к Мише вплотную, и Миша отодвигался, чуть ли не вжимался в стенку троллейбуса - а Саня придвигался еще ближе, прижимался прямо совсем вплотную, и когда Миша однажды не выдержал и спросил: “тебе места, что-ли, мало?”, Саня только ответил “да замерз я, не быкуй. Дубак, пиздец. Так теплее.” И Миша и с этим смирился – ну что ж теперь делать, раз ему так теплее? Пусть греется. Через какое-то время, правда, Миша к учебе вернулся. Что ж теперь, если родители развелись, совсем на все забить? Миша, все детство и большую часть подросткового возраста прозанимавшийся боксом, пока не пришлось бросить после травмы, дисциплинировать себя умел. Покуксился – и хватит. Поэтому Миша решительно взял себя в руки и оценки более-менее подтянул, в основном, за счет математики и физики, которые всегда неплохо знал, даже когда особенно и не учил; а вот английский, который ему и так всегда плохо давался, да и русский с историей, оставались на Сане - тот не возражал, разве что иногда начинал капризничать, когда хотел, чтоб его похвалили или слезно поупрашивали. Миша иногда подыгрывал, шел на поводу, и играл роль умоляющего друга, а иногда только его подкалывал, и тогда Саня начинал очень забавно злиться, что Мише, почему-то, доставляло какую-то особенную радость. “Перекур”, - объявил Саня. - “Закончил почти.” Миша взял протянутую ему сигарету и отправился за Саней на балкон. Курить особенно не хотелось - он вообще старался поменьше, астматик все-таки, - но и сидеть одному не хотелось тоже. Жил Саня на девятом этаже, и вид с балкона открывался приятный, хотя Саня и ныл все время, что уродливый и его от него тошнит, - на панельки вокруг, и еще немного - на центр города вдалеке. “Батя узнает, что ты так смалишь - пизды вломит, мало не покажется”, - сказал Миша, когда Саня, свесившись с балкона, рассматривал что-то внизу. “Не узнает, за столько лет же не узнал. Он сам курит, как не в себя, как он услышит?” Санин батя, иногда казалось Мише, только на вид такой строгий. Может, он и знал. И мама тоже знала, только он сомневался, что Сане хоть когда-то вломили пизды хоть за что-то - у него вообще было ощущение, что Санины родители и так все знали, только не говорили ничего, чтоб своего единственного сына не травмировать. Они вообще с Саней носились, как с маленьким принцем. Миша так его и звал частенько, чтоб позлить – “маленький принц”. Саня ужасно раздражался, и Миша, в полном восторге от подобного эффекта, называл его так с еще большим энтузиазмом. “Че бесишься-то? Или ты не принц, а принцесса? Вон патлы какие отрастил,” - и посильнее дергал Саню за какую-нибудь прядку, чтоб совсем уже вывести друга из себя. Саня тогда вообще чуть не в драку бросался, может, и бросился бы, если б Миша не начинал хохотать, как ненормальный, а Саня только головой дергал раздраженно и бурчал “как же ты заебал, пиздец”. Но волосы Саня действительно отрастил зачетные - к одиннадцатому классу они отрасли почти до плеч, темно-каштановые, слегка волнистые и очень густые, на зависть доброй половине девчонок из класса, хотя стриг их Саня сам, методом, как он его называл, “да как пойдет, хуй с ним”, и мыл их каким-то дурацким дешевым шампунем за сто рублей. На свету эти волосы всегда отсвечивали яркими золотистыми искорками, но Миша не знал, почему это замечает, и Сане об этом, конечно, не говорил. Другому пацану за такие патлы могли бы и пиздюлей дать, но не Сане - хотя, если уж на то пошло, большой Саниной заслуги в этом не было - школа была более-менее нормальная, а на районе так и вообще самая приличная, Сашкина мать - учительница немецкого, завуч, подружка директрисы. Никто бы связываться не стал. Мишу больше волновало другое - почему это он замечает, какие там у Сани волосы? И почему они кажутся ему такими красивыми, хотя волосы девчонок в классе - да и вообще в школе - у него никаких эмоций не вызывают? Но мысли эти гнал. Хуйня какая-то, не по-пацански это, и нечего об этом думать. Но сделать с собой все равно ничего не мог, и засматривался на Сашкины волосы, разве что надеясь, что тот не заметит - а если и заметит, то ничего такого не подумает. Ну, красивые волосы, что тут такого? Цвет еще необычный такой, искорки эти тоже, ну, красиво же так, это правда... А пахли Сашкины сигаретами - Миша говорил себе, что чувствует это только потому, что сидят они за одной партой, и не услышать этот запах просто невозможно, но иногда ловил себя на том, что поворачивал голову - едва-едва - в Сашкину сторону, чтобы его уловить. И, если уж совсем на чистоту, трепал его по голове часто не только потому, что хотел позлить, а и просто, потому что очень хотелось эти каштановые локоны потрогать. Ну так и что? Потрогать вот и кота, например, хочется, потому что он приятный на ощупь. У Сани волосы тоже были приятные на ощупь, что здесь такого-то? Мише иногда казалось, что времени с девятого класса прошло несколько десятилетий – развод родителей был благополучно пережит, школьная успеваемость выровнена, и общее течение жизни восстановлено в полной мере. Только прогулки, с тех незапамятных времен, так и остались неотъемлемой частью их с Саней дружбы, хоть изначальный свой смысл по отвлечению Миши от семейных неурядиц давно утратили. О неурядицах Миша давно не думал - то ли смирился, то ли действительно чрезмерно остро среагировал, - и давно привык к жизни с мамой вдвоем, тем более, что отец все равно появлялся регулярно, и отношения их с Мишей оставались такими же, как были - теплыми, но сдержанными, и всегда на расстоянии, основанными больше на Мишином восхищении и отцовском покровительстве, чем на большой семейной любви. Но привычку к этим терапевтическим, целебным прогулкам утратить не хотелось - не в последнюю очередь еще и потому, что Саня, кажется, эти прогулки полюбил еще больше Миши. Оно и понятно: они настраивали на какой-то задумчивый лад, и мечтательному Сане такие вещи были страшно по душе, хотя он, конечно, никогда в жизни не признался бы в этом вслух. Выбирал маршруты тоже всегда он. Происходило это всегда одинаково: первые пару уроков он сидел с отсутствующим видом, ничего не говорил, прятал только под своими длинными волосами наушники, слушал своих битлов или Цоя, а потом тоном, не терпящим возражений, говорил: “Пошли.” И Миша послушно шел, потому что у него никогда не возникало сомнений в правильности идей его лучшего друга. Он дал себе еще месяц на распиздяйство - так он это для себя охарактеризовал. Одиннадцатый класс все-таки, надо бы к экзаменам готовиться, с мыслями собираться. Мать не подвести - она в своем магазине по четырнадцать часов впахивает и за репетитора по математике платит не для того, чтобы сын бомжом стал. Но и дать вот так вот впустую пройти этой последней своей школьной осени дать не мог - она же, черт ее возьми, последняя. Должна стать хоть немного особенной. Сегодня у Сани было приподнятое настроение, а потому и маршрут выбрал один из самых длинных - от школы, через весь микрорайон до центра города, а оттуда - еще дальше, почти на другой его конец, в еще один спальный микрорайон, который назывался Юбилейный. “Такие название у нас все дебильные - Южный, Октябрьский, Строительный, Юбилейный, - какой-то просто конкурс на самое бессмысленное прилагательное. Южный относительно чего, блядь? Строительный. Строительный! А почему не, к примеру, Железнодорожный? Было бы логичней, там вокзал как раз, депо тоже… Бредятина, а не город”, - трещал без остановки Саня. - “Не могу дождаться, когда же уже съебу отсюда.” “А по роже твоей довольной так-то и не скажешь”, - резонно заметил Миша. “А я солнцу радуюсь. Ничего с собой не могу поделать. Когда солнце выходит - я всегда счастлив”. Саня собирался ехать в Москву, поступать в литературный институт на переводчика художественных произведений. Было неудивительно – Саня английский знал почти в совершенстве, немецкий тоже весьма прилично, а по русскому в прошлом году на областной олимпиаде занял первое место, но на всероссийскую не поехал - заболел пневмонией и пролежал несколько месяцев в больнице. Но не расстроился - за это время успел исписать две девяностошестилистовых тетради историями о своих товарищах по палате, которые он взахлеб читал Мише, и которые, как оказалось в итоге, в большинстве своем были выдуманными от и до, как и сами товарищи – большую часть своего больничного срока Саня пробыл в палате совершенно один. На Cтроительном Саня предложил взять по пиву - Миша согласился, - и они, греясь в последних теплых лучах, посидели на парапете возле железнодорожного перехода, покурили, посмотрели на поезда, а потом отправились на троллейбусе обратно. Решили пойти к Сане домой. Саня опять придвинулся вплотную, хотя было не так уж и холодно, а в троллейбусе и вообще во всю работало отопление, но Миша не возражал. Саня включил свой потасканный плеер и сунул Мише наушник в ухо. Битлы. Скрипочки эти сразу еще узнал. "I look at all the lonely people". Сашкина любимая песня, "Элеанор Ригби". Грустная какая-то, про одиночество. Он ее Мише как-то переводил. Но Саня, будто уловив Мишино настроение, быстро песню переключил. Остановился на такой очаровательной, с какого-то их раннего альбома. Текста Миша не знал, только одну фразу улавливал: "I wanna hold your hand" - "хочу держать тебя за руку". Миша отвернулся к окну, чтобы не слышать, как пахнут сигаретами Санины волосы. Посмотрел на отцовские часы на запястье - показывали начало пятого, а темень за окном уже была непроглядная. Отчего-то безумно захотелось, чтобы поскорее настала зима, пошел снег, и на улице стало светло и волшебно, хотя снег в этих широтах бывал редко, почти сразу таял, а если и оставался лежать то покрывался коркой льда, по которой невыносимо было ходить, и в целом означал только грязные сугробы, налипание и паралич всей системы общественного транспорта. Миша для себя уже давно решил, что поступать будет на факультет информатики и вычислительной техники в местном политехе - если бы решал сам, предпочел бы, конечно, на математику, но после обсуждений с семьей все же решился на что-то более прикладное. Хотел попробовать переехать в столицу, может быть, или город покрупнее, но не факт, что получилось бы по финансам, и договоренность, достигнутая с родителями, состояла в том, что Миша может отучиться дома два или три курса, и, если все пойдет хорошо, начать работать по специальности и потом уже, по возможности, перевестись в более солидный вуз. Мишу не очень огорчала перспектива остаться в родном городе еще на пару лет, хотя многие так стремились из него сбежать - его, скорее, огорчало то, что он потеряет многих своих друзей и знакомых. Он старался говорить себе, что, будучи по природе своей человеком коммуникабельным, открытым и легким в общении ему не составит труда найти себе новую компанию. Тем более, что и не было у него никакой своей компании - общался он со всеми весело и по-приятельски, и гулял в одинаковой мере часто с разношерстными тусовками своих многочисленных знакомых. Близких друзей у него тоже было не так, чтобы много, а вернее, если уж совсем на чистоту, то самый родной и близкий друг был только один. И его, как раз, предстояло потерять раз и навсегда. Одна мысль только хоть немного успокаивала - еще не скоро. Еще целых несколько месяцев можно дружить. А дальше – как будет. Забытая сигарета обожгла пальцы, и Миша раздраженно ее вышвырнул, и посмотрел на Саню - тот, затаив дыхание и распахнув глаза, настороженно следил за другом. Как девка, правда, с этими своими здоровенными темными глазищами, и пушистыми волосами, которые от влажности на улице только еще сильнее распушились. Лучше бы налысо побрился, хоть чуть-чуть бы стал на пацана похож. Придурок. “Ты чего вытаращился?” - раздраженно спросил Миша. “Я думал, ты и сам сейчас загоришься и сгоришь, и даже не заметишь”, - ответил Саня без тени смущения, не отводя взгляда, так и продолжая внимательно смотреть Мише прямо в глаза. - “Это ты о чем так задумался?” Миша пожал плечами. “Да так. Про институт.” “Про институт, как же! Я так и понял. Про девок каких-то думаешь, что ли? Порнухи пересмотрел, пока мать на работе?” “Да пошел ты”, - отмахнулся Миша и вышел с балкона. Если бы настроение было получше, мог бы и подыграть, развить дурацкую шутку, но сейчас почему-то не очень хотелось. Саня еще пару секунд постоял молча, и последовал за ним. “Слышь, Конь, поставь чайку, чтоб творческий процесс шел пободрее”, - сказал Саня, усаживаясь перед своим недописанным трудом. - “Мне тут уже совсем чуть-чуть осталось.” Миша повиновался. Пока возился с чайником и заедающей газовой конфоркой, вспомнил, как старая русичка, Тамара Петровна, которая вела у них русский и литературу до прошлого года, пока внезапно не решила уйти на пенсию, злилась, когда не могла найти, за что бы снизить Мише был по сочинению - Сашкиными стараниями. Миша не знал, за что она конкретно его невзлюбила, но цеплялась она по поводу и без. “Это потому, что ты на дагестанца похож”, - услужливо подсказывал Саня, тогда тоже очень похожий на дагестанца со своим длинным носом, растрепанной отросшей стрижкой и длинной, до самых глаз, челкой. – “Или на Пола Маккартни. Что, впрочем, как сказал классик, однохуйственно.” - и напел своего любимого Цоя: - “Ты выглядишь так несовременно рядом со мноооой...” Однажды Тамара Петровна, все же, заметила, как Саня писал за Мишу контрольную работу, пока тот делал домашку по физике - что тут началось! Орать начала, как резанная: “Конев и Токарев, вы совсем стыд потеряли! Так ты, значит, не просто у него передираешь, ты вообще ничего не делаешь? А ты, Токарев, думаешь, раз сын завуча, тебе вообще можно все? Обоим за контрольную единица, в четверти обоим поставллю двойки – и тебе, Токарев, мать твоя не поможет! На пересдачу придете в пятницу, понятно вам?” - Саня, слушающий эту тираду рядом с Мишей, смотрел на учительницу взглядом безмятежным и умиротворенным, что, кажется, ее еще сильнее бесило. - “Вы родственники, что ли?” - все сильнее распалялась пожилая фурия. - “Наглые и ленивые оба, безмозглые! И ты Токарев, не думай, что самый умный - все с тобой носятся, а такие, как ты, много на себя берут, а потом алкашами становятся!” - на этих словах Саня, судя по выражению лица, едва не расхохотался в полный голос, но титаническим усилием воли сдержался. - “И не надо мне тут улыбаться! Сидите, ни стыда ни совести, двое из ларца одинаковы с лица!” “А вы только заметили?” - томно протянул Саня. - “Мы с Коневым близнецы. Сиамские. Срослись душой и сердцем. Понимаете всю тяжесть ситуации? Так что мою работу можете засчитывать за его и наоборот, мы с ним единая метафизическая сущность.” Одноклассники тут и там сдавленно хихикали - что такое "метафизическая сущность", они, конечно, не знали, как не знал и сам Миша, но в целом подачу Сани оценили. Тамара прямо побелела на глазах, заорала “вон пошли оба!” так, что аж стекла зазвенели. Но они не расстроились - накупили в магазине сидра, пошли к Сане и играли в приставку. А потом, в десятом классе, пришла новая русичка - молодая, лет тридцати, симпатичная и с легким характером. Миша считал, что учительнице можно быть и построже, а Сане она нравилась – на все его саркастические ремарки она только улыбалась мягко и покровительственно, как любящая тетя, ставила одни пятерки, и все хвалила его литературный талант. Даже просила некоторые его сочинения сохранить на память, чтобы другим ученикам показывать, как пример идеального выполнения - Саня, снисходительно улыбаясь, соглашался, отчаянно переигрывая в своем показательном безразличии к ее похвале. Про одну сущность, впрочем, Саня был не так уж и не прав. Над ними даже одноклассники посмеивались, “чистая мужская дружба”, “никакого гейства - только суровый мужской секс” и все в таком духе. Но по-настоящему так, конечно, никто не думал - у Миши даже девушка была, пока не переехала в другой город перед самым одиннадцатым классом. Наташа. Милая, с длинными темными волосами, стройными ногами и красивой улыбкой. У них даже были, как это называла Наташа, "полноценные отношения", регулярный секс, приятно, конечно, но ничего сверхъестественного, чтобы так на этой теме зацикливаться. Решить сложную задачу или занимать призовое место на соревнованиях по боксу в детстве было куда приятнее. С другими девчонками тоже бывало – уже после нее. Миша девочкам нравился, симпатичный, обаятельный, веселый и обходительный, - так что найти себе приключений труда не составляло. Но Миша это делал скорее из спортивного интереса, чем от большого желания, и с каждой было так себе, хорошо, но не цепляло, на пару-тройку раз, ничего серьезного. Сане он, об этом, почему-то не рассказывал, хотя Саня делал вид, что и так все понимал, и отпускал пошленькие шуточки, но Миша ничего не подтверждал, из-за какого-то интуитивного опасения Саню этим обидеть или задеть. Объяснение этому Миша находил легко: Саня пока ни с кем не спал, а если бы переспал, то обязательно Мише бы рассказал во всех подробностях. Вдруг его заденет, что друг с такой важной задачей справился раньше? У Сани тоже были какие-то там подружки - одноклассницы и девочки с параллели, но у него с ними особо не клеилось. Одна, красотка-блондинка, бросила его ради какого-то второкурсника из политеха, чем нанесла его самооценке почти смертельный удар, ведь второкурсник был высоким, выше Сани, самоуверенным и накачанным, ездил на уродливой, но собственной, Ладе Приоре, носил трехдневную щетину и выглядел, как взрослый мужик. Миша даже не понимал до конца, почему Саня так расстроен - потому что потерял девчонку, или потому что она нашла Сане во всех смыслах, с ее точки зрения, более достойную замену, хотя Саня искренне полагал, что такой вариант развития событий совершенно исключается? Потом была еще какая-то, но слишком надоедливая и скучная, и Саня сам ее бросил. А сейчас Саня вялотекуще общался с миловидной бойкой Аней на год младше, периодически ходил с ней на свидания и в кино, но временами, со стороны, все это было больше похоже на исполнение какой-то тягостной повинности, чем на искреннее желание быть вместе. Миша помнил, как Саня однажды получил от нее смс с отменой планов на выходные - у Сани глаза просияли так, будто все праздники пришли сразу и одновременно. И он моментально, со все такими же сияющими глазами, настроил миллион планов вместо отмененных. Все - с участием Миши, без всяких сомнений в том, что Миша будет свободен и в полном его распоряжении. Даже не додумался притвориться грустным или расстроенным. И Мише, хотя уже и запланировал встречу со своей Наташей, пришлось тихонько написать ей смс о том, что у него резко изменились планы и теперь он обязательно должен помочь родителям с ремонтом и все отменить. Не мог же он отказать Сане? Объяснил он для себя это так: Саня - он как брат, как семья. Оба единственные дети в семье, знают друг друга с пеленок. Разве можно выбрать девушку вместо брата? “Все, готово.” - Саня пальцем подтолкнул листок к Мише. - “Переписывай давай.” Миша с неудовольствием отметил, что двойной листок был почти полностью исписан мелким Саниным почерком, разбирать который было настоящей пыткой, но просить Саню писать более понятно и разборчиво было совершенно бесполезно. “Дома перепишу”, - сказал Миша, складывая листок вчетверо и убирая в карман джинсов. - “Пойду я, наверное.” Саня только как-то обиженно пожал плечами, демонстрируя, как ему все равно, но когда заметил, что Миша по-настоящему собирается, не выдержал: “Ты гонишь, что ли, Конь, я не понял, что такое? Серьезно домой пойдешь? Завтра пятница, физра первым уроком, ты вместо того, чтобы со мной побухать и в приставку поиграть в кроватку побежишь к девяти вечера? Совсем поехал?” Миша, наклонившийся, чтобы завязать на кроссовках шнурки, только улыбнулся куда-то себе в колено. Саня даже не приглашал - он обижался, что его невысказанное вслух приглашение было так же молчаливо отвергнуто, и теперь, судя по возмущенному тону, предъявлял свои претензии не только Мише, а и всему миру вокруг. Маленький принц привык к тому, чтобы его желания всегда беспрекословно выполнялись, совершенно независимо от того, выражал он их в вербальной форме или для этого нужно было сначала прочитать его мысли. Вернее, в данном случае даже мысли читать не надо было. Санины родители еще вчера уехали в Питер отмечать годовщину свадьбы – дата была не круглая, но родители все равно решили отметить. (“Они женились десятого ноября, а я родился шестого января следующего года! Это как вообще? И эти люди еще запрещают мне курить!” - драматично комментировал Саня). Санино счастье наконец вдоволь набыться в квартире одному и пожить так, как нравится, омрачал лишь тот факт, что его в это романтическое путешествие изначально никто приглашать не планировал, и ему не удалось рассказать родителям, как он сам не хочет к ним присоединяться. Вчерашний вечер у Миши с Саней провести не получилось – помогал матери в магазине с товаром до поздней ночи. Сегодня же Саня такого неуважения к себе потерпеть не мог. “А зачем я тебе тут нужен?” - спросил, поддразнивая, Миша. – “Аню свою чего не позовешь?” “Я звал”, - тут же, не думая, ответил Саня. – “Она не может, у нее скоро соревнования по танцам, надо быть на тренировке.” Соревнования, как же. Миша знал ребят, которые занимались с Аней – никаких соревнований у них не планировалось. “Ну, допустим, могу остаться. Что есть будем?” “Найдется”, - буркнул Саня, раздражаясь, что Миша посмел его допрашивать, а не радостно благодарить за приглашение остаться. - “Пельменей тебе сварю, устроит? Могу пиццу разогреть.” “Пельмени давай”, - потратив секунду на театральные раздумья, сказал Миша, и начал расшнуровывать кроссовки. “Давай уехал в Китай”, - огрызнулся Саня, и Миша еле сдержался, чтобы не расхохотаться. - “Оборзел ты, Конь, совсем - сочинение напиши, пельмени свари, еще и в моей квартире, охереть! Сам пиздуй пельмени себе варить, понял? И на меня заодно свари, я тебе полвечера твое сраное сочинение писал, которое ты даже прочитать не удосужился. А я пока пойду пива принесу.” Саня сунул босые ноги в кроссовки - Миша вопреки своей воле заметил, как странно нежно и беззащитно выглядят его тоненькие щиколотки между краем кроссовок и манжетом спортивных штанов, - и накинул прямо на свою тоненькую футболку здоровенную парку на три размера больше, чем надо. Парку эту Саня купил в секонд-хэнде на рынке, потому что она была, по его словам, "очень похожа на какую-нибудь парку Лиама Галлахера". Миша только знал, что Лиам Галлахер - это какой-то очередной английский модник из какой-то очередной английской группы, которую слушает Саня. В чем именно ценность куртки - сказать затруднялся. Саня сунул в карман несколько купюр, и захлопнул дверь. Миша медленно разулся, надел вместо кроссовок все еще теплые Санины тапки и пошел на кухню. Прошлым летом, как раз перед одиннадцатым классом, Миша почти целый месяц провел у Токаревых на даче. Это все была Санина идея - они с родителями к тому времени уже успели съездить отдохнуть куда-то на море, и вернуться, а Миша успел только просрать пол-лета, играя в компьютерные игры, и съездить на неделю к бабушке в соседний город. Времени, да и денег, у родителей особенно не было - мама планировала открывать второй магазин, расширение было в приоритете, а отец был занят своими проектами. Миша поначалу помогал матери с подготовкой к открытию, но когда осталась лишь бюрократическая часть, никакой помощи больше оказать не мог. Почти все его друзья на лето разъехались, и большую часть времени он был предоставлен сам себе, играм, и кино, но все это наскучило так скоро, что даже в школу начало хотеться. Поэтому когда Саня, вернувшийся с моря таким же бледным, как и до того, предложил Мише погостить у него на даче, Миша схватился за эту возможность. Первые несколько дней прошли в активном труде - Санин отец, у которого оставалось еще несколько дней отпуска, затеял грандиозный ремонт, и под его чутким руководством, ребята красили двери и деревянный пол, клеили обои, и даже - в меру возможностей - чинили мебель. Санина мама приезжала на выходные, но занималась, в основном, тем, что сидела в старом, потрепанном, но очень удобном кресле в огороде (она называла это “в саду”) и читала. В понедельник родители уехали - Санин отец оставил им с Мишей целый список заданий, и установил строгий срок выполнения, к следующей пятнице, когда они с мамой снова должны были приехать. Но как только родительская машина скрылась из вида, ремонтно-строительная деятельность была приостановлена, потому что, оказалось, что есть очень много других, куда более интересных дел. Неподалеку было большое озеро, холодное и чистое, с небольшим деревянным пирсом, с которого было весело прыгать в воду, и был лес, где можно было гулять и собирать дрова, чтобы вечером поджарить на костре мясо, купленное с утра на рынке в соседней деревне, до которой был всего лишь час ходьбы. По вечерам они пили пиво и сидр, болтали на какие-то дебильные темы, Саня читал что-нибудь из потрепанных старых книг, которые Токаревы, видимо, свозили сюда, как в хранилище, подсвечивая себе фонариком, потому что в дом идти не хотелось, а Миша валялся рядом, спиной на траве, и вглядывался в яркое, сияющее звездное небо, которое никогда не увидишь в городе. Саня однажды принес свой плеер, вставил один наушник Мише в правое ухо, и один - себе в левое, и включил битлов. Но вместо того, чтобы дать Мише послушать, сам стал орать во все горло “Хэлп! Ай нид самбади! Хэлп! Нот джаст энибади! Хэлп! Ю ноу ай нид самван, хэээлп!” – и Миша стал орать те же строчки в ответ – единственные, которые он знал на память, и оба начали хохотать, а наушники выпали из ушей. Это потом превратилось в ежевечернюю традицию - сидеть на улице с плеером, сигаретами и сидром, и смотреть в небо. Миша лежал на спине и разглядывал звезды, а Саша рядом - на животе, и читал какую-нибудь книжку, а между ними лежал Санин плеер, и их двоих соединяла тоненькая белая ниточка провода дешевых наушников, один - у Миши, и один - у Сани, как будто они вдвоем и этот плеер - действительно одна сущность, три части одного целого - два человека и музыка. Саня по настроению ставил то ранние альбомы битлов, то поздние, то включал Цоя или каких-то там своих англичан. И иногда Мише хотелось им подпевать, а иногда - просто слушать, и иногда они с Саней разговаривали, а иногда лежали вот так молча, и время останавливалось. Мише тогда почему-то постоянно казалось, что вот-вот должно произойти что-то очень нужное, важное, поворотное и жизненно ему необходимое, что все вокруг медленно, но верно, подводит к какому-то очень значимому событию, которое еще совсем немного, и случится - но дни продолжали свое мягкое, мерное течение, как продолжались и их вечерние посиделки и многочасовые дневные прогулки, как продолжались визиты родителей на выходных, пока, наконец, не пришло время возвращаться домой, а ничего так и не произошло - только Миша никак не мог понять, что же именно, и как можно понять, что чего-то не случилось, если ничего и не должно было происходить? С этого момента Мишу неотступно стали преследовать мысли о том, что скоро все это закончится. Вся эта единственно знакомая с детства жизнь - школа, друзья, привычный распорядок и уклад жизни, и Саня, вечное Санино присутствие везде и во всем вокруг Миши - все неумолимо шло к своему неизбежному логическому завершению, которое, несмотря на его разумность и закономерность, принять, почему-то, было очень тяжело. Когда отец ушел, мать как-то сказала Мише: “когда уходишь, всегда проще. Ты, вроде как, начинаешь сначала, обнуляешься и идешь вперед, и если когда-то и оборачиваешься - то только чтобы порадоваться, как далеко ты смог уйти. А тот, кто остается - он всегда остается позади, на том же месте, и нет никакого нового старта - а только вечное продолжение.” И Миша был морально к этому готов - ему предстояло остаться в родном городе, когда все его друзья собирались уезжать, ему предстояло продолжать - а всем остальным начинать сначала. Но, если уж быть до конца честным с самим собой, то новое начало друзей его не так уж сильно и волновало - грустно, конечно, но терпимо. Совсем тоскливо, почему-то, было от осознания того, что уедет только один, самый лучший его друг, оставит Мишу позади и начнет сначала, и лишь изредка будет оглядываться на него, как на метку начала своего нового пути, от которой и пойдет отсчет его новой жизни, его новым достижениям, его прогрессу. А то, что Саню ждет прогресс впечатляющий, Миша не сомневался. Саня вырастет, обрежет свои кудри с золотистыми искорками, наберет вес - поправится или накачается, и станет вместо своих узких фланелевых рубашек и брючек носить стильные дорогие костюмы, которые стоят, как чья-нибудь месячная зарплата. Станет знаменитым журналистом, или телеведущим, или писателем. Миша видел таких, по телевизору и в кино. Даже у них в городе были, на дорогих машинах, их иногда можно было видеть сидящими небольшими компаниями на террасах дорогих ресторанов в центре города летом, в окружении красивых, похожих друг на друга женщин. Саня станет тем, кем и должен стать, а Миша останется всего лишь воспоминанием. Саня вернулся с шестью бутылками пива и здоровенной бутылкой текилы, из которой, по словам Сани, он собирался делать коктейль “Маргарита”, хотя “Маргаритой” этотворение можно было назвать с очень большой натяжкой - Саня просто смешивал на глаз текилу со спрайтом и бросал туда кусочек лайма. Ужинали под какой-то смешной сериал на Санином ноуте, пока вдруг не позвонила Мишина мама - он вдруг вспомнил, что совсем забыл ее предупредить, что останется у Сани, и она, очевидно, не обнаружив сына дома, заволновалась. Но ругаться или читать морали не стала - она вообще такого никогда не делала, - сказала только, что очень рада, что все в порядке, и передала привет Сане - он ей очень нравился. Саня отвечал сдержанной взаимностью. “Повезло тебе с мамой”, - сказал Саня, когда Миша закончил. “Я знаю”, - согласился Миша. Посуду мыть не стали, чтобы не терять время - Саня сказал, что помоет завтра сам, после школы, родителей все равно еще не будет - пошли играть в приставку и пить пиво. Играли в "Мортал Комбат" - Саня знал все комбинации, а Миша просто жал на кнопки, как попало, и в итоге почти всегда выигрывал, что ужасно Саню бесило. Бутылки пустели с какой-то невероятной быстротой, а в голове становилось легко и почему-то немного сумбурно. Саня, почему-то, казалось Мише, оказывался все ближе, и все чаще хватал его за руки, и трепал по голове, и кричал что-то невразумительное по поводу техники его игры, глядя ему в глаза - Миша отодвигался, пока не вжался в подлокотник дивана - точно, как в стенку троллейбуса, - а Саня оказался вплотную, но его это мало интересовало. Потом играли в ФИФА, за две разных команды - тут Саня уже отыгрался, и настроение его значительно улучшилось. Пиво кончилось, и Саня сделал им по коктейлю - правда, опять уселся ближе, чем надо, и предложил посмотреть кино. Но пока обсуждалось, какое кино смотреть, коктейли были выпиты - и Саня притащил с кухни текилу, спрайт и кусочки лайма, и сказал, что теперь каждый делает себе сам, после чего командным тоном сообщил, что смотреть сегодня будут мультфильм на основе творчества битлов "Желтая подводная лодка". Миша уже устал, но спать идти не хотелось, и потому согласился - Саня вкус в кино имел специфический, по большей части любил какие-то странные артхаусные европейские фильмы, которые смотрел с субтитрами, “для полноты погружения”, как он это называл, поэтому фильм с песнями битлов, да еще и с нормальным переводом, был неплохой альтернативой. Саня уже здорово захмелел, потому что перестал бегать курить на балкон, а стал курить прямо тут, в зале - правда, балконную дверь решено было не закрывать, чтобы не прокуривать комнату. Миша пытался взывать к остаткам Саниного благоразумия - “пизды же получишь от бати, Сань”, - но Саня не реагировал, отмахивался, говорил только лениво “да отъебись, не душни, дай пожить в свое удовольствие”, и Миша отъебался, перестал душнить и попытался сконцентрироваться на фильме. И по началу, ему показалось, это даже удавалось, пока он вдруг не осознал, что проспал уже полфильма, бутылка текилы уже наполовину пустая, а проснулся он от того, что на его плечо опустилась тяжелая Санина голова - Саня заснул прямо с тлеющей сигаретой в руках, которая вот-вот грозила выпасть из его расслабленных пальцев. Миша аккуратно, чтобы не потревожить Санин сон, взял ее у него и неспешно, расслабленно докурил. Сон отчего-то куда-то пропал и сердце стало биться быстрее, из-за алкоголя, наверное? Саня тихо, едва слышно дышал, а в комнате из-за открытого балкона становилось все холоднее - Миша попытался дотянуться рукой до скомканного пледа, но не смог, и так и остался сидеть. Надо было бы, наверное, Саню разбудить, или аккуратно перевести в горизонтальное положение, укрыть, закрыть, наконец, эту чертову балконную дверь и пойти спать, но Миша не мог. Не сейчас. Обязательно, обязательно это сделает - только еще несколько минут. Миша слегка повернул голову - так, что уткнулся носом и губами Сане в макушку, зажмурился, и глубоко вдохнул. Сигареты, дешевый шампунь, ноябрьский воздух, а еще что? Не понятно. Миша задержал дыхание, чтобы этот удивительный запах остался у него в легких подольше, - и осторожно выдохнул. И вдохнул опять. Открыл глаза – несколько прядей спали Сане на лицо, и Мишина правая рука сама собой потянулась, чтобы убрать их, едва коснувшись кончиками пальцев, завести Сане за ухо таким же мягким движением, каким Саня сам всегда это делал. Сердце в груди будто с ума сошло, и мысли в голове тоже - метались и бились, и кричали “зачем!!!” и “да что же это такое происходит!!!” и “прекрати немедленно!!!” и “что же ты творишь!!!”, но Миша не желал слышать этот истерично вопящий голос разума, только не сейчас, не в это мгновение. Ему вдруг стало отчаянно жарко и холодно одновременно, будто температура в одну секунду резко поднялась, и он должен был вот-вот расплавиться. В мягком свете напольного светильника в Саниных волосах прятались все те же золотые искорки. Миша опять закрыл глаза - слишком много ощущений, невыносимо, надо оставить только одно - лучше запах. Пальцы правой руки будто автоматически продолжали нежно, почти неощутимо, гладить Санины волосы где-то у него за ухом, и Миша усилием воли заставил себя вернуть руку на место, не желая пользоваться Саниной беззащитностью больше положенного. Опять глубоко вдохнул. Еще чуть-чуть, еще секунда, только пара мгновений. Голос разума перестал выдавать вменяемые мысли и просто верещал, как взбесившаяся серена, и грозил разорвать голову изнутри или свести с ума. Миша, сделав последний вдох и снова задержав дыхание, каким-то нечеловеческим усилием заставил себя отвернуться, выдохнуть, открыть глаза и попытаться угомонить сердцебиение. Щекой он все еще ощущал Сашкину макушку, а плечо ныло под тяжестью его головы. Что же это творится, как же быть? Саня вдруг завозился, и Миша в панике чуть повернул голову, только чтобы увидеть прямо перед собой удивленные Сашкины глазищи. Миша оцепенел. Санино дыхание обожгло ему лицо. “Я…” - начал он, сам не зная, что хочет сказать, и не смог продолжить - Саня вдруг навалился на него сверху, странно тяжелый для своей субтильной комплекции, и впился ему в губы - даже не целовал, а просто что было сил прижался к его губам своими, сухими и обветренными, и замер, не дыша. Миша, едва соображая, а может, и не соображая вообще, положил Сане руку на затылок и приоткрыл рот. Давай, мол, чего стесняешься. И Саня поцеловал. Так, будто целовал Мишу в последний раз, а не в первый; так, будто вся его коротенькая жизнь была одной долгой прелюдией к этому поцелую, и так, будто его расстреляют прямо после того, как они закончат целоваться - будто терять ему уже совсем нечего. “Можешь меня теперь отпиздить. Или уйти. Только решай быстрее”, - тихо проговорил Саня тяжело дыша, когда им обоим, наконец, перестало хватать кислорода, уткнувшись Мише носом в щеку. - “Прямо сейчас.” Миша молчал - как замолчали вдруг разом все его до того так громко орущие сумасшедшие мысли, только сердце бешено колотилось, еще сильнее, чем раньше, как не разорвалось еще? “Я не могу больше.” - сказал Саня просто, с такой тоской и безысходной печалью в голосе, что Мише стало не по себе, будто изнутри прошел холодок. Точно, видно, поднялась температура. Он никогда раньше не слышал, чтобы Саня говорил так. - “Я не пьяный сейчас. Это правда. Я еще летом хотел тебя поцеловать, но я боялся. А теперь мне похер, честно. Я не могу больше. Пусть лучше ужасный конец, чем ужас без конца.” - и вдруг поднял свои темные, печальные глазищи, и уставился на Мишу, как пойманное охотником животное, ожидающее своей участи. Миша лихорадочно пытался найти, что сказать, и не мог - будто парализовало прямо здесь, а от Саниного пронизывающего, обреченного взгляда, становилось совсем мучительно и нестерпимо. “Ты совсем идиот?” - вырвалось у Миши, хотя он не совсем ясно осознавал, кому именно задает этот вопрос - Сане или себе самому. Саня молчал, только смотрел на него во все глаза. Невыносимые, невозможные глаза. И Миша не сдержался - притянул его к себе, повалил на диван, прижал его своим телом и начал целовать так горячо и отчаянно, как будто ему было не шестнадцать, а шестьсот лет, и все это время он носил в себе что-то тяжелое и гнетущее, а теперь, наконец, получил возможность выпустить это безымянное что-то наружу. Как будто был раньше кем-то другим, а теперь проклятие с него сняли, как будто в дурацкой сопливой сказке. Мысли опять начинали вопить, но теперь словно издалека, пытались докричаться и призвать его к порядку, но Мише было все равно - не до них. Саня прижимался к нему, отвечал на поцелуи, реагировал остро и бурно на каждое прикосновение, и целовал, и говорил что-то странное, но Миша не мог разобрать, что именно, как будто разучился понимать на слух. Это же не первый раз, - вдруг как-то ясно и отстраненно подумал Миша. - Было же уже. Почему сейчас так? Почему все внутри горит, и разрывается, и гремит, и душит, и летит куда-то в пропасть? И ответил сам себе: так не было. Было по-другому, по другим причинам, с другими людьми. А сейчас в объятиях Миши был как будто не человек, а огонь, дикий, неприрученный, живой - и если надо умереть, то хочется умереть именно так, сгореть в этом огне, без раздумий и сожалений. Огненный Саня на ощупь был совсем не похож на девушку - он был твердым и тонким, гибким, сильным. Миша целовал его тонкую, длинную шею, потянул за горловину футболки, освобождая худое, мальчишеское плечо. Чем оно пахло, уже не разбирал - пахло Саней, этого было достаточно. Укусил немного, и Сане, судя по его вскрику и последовавшему за тем смешку, - понравилось. “Не порви”, - с улыбкой сказал Саня куда-то Мише в ухо, и стянул с себя футболку. Непривычно так - никакой мягкости, нежных податливых округлостей, к которым хочется прикасаться, кожа да кости, ребра просвечивают, узенькая грудная клетка. Только целовать и трогать приятнее, чем все, что приходилось целовать и трогать до этого. Саня уверенно обхватил его талию ногами, прижался, и Миша почувствовал то, чего ни у одной девушки не было, и на секунду оторопел - а что дальше? С девушками было, в принципе, ясно. А с ним? Что с ним-то теперь делать? “Миша, Миша”, - позвал Саня ласково, но настойчиво. Почувствовал, что ли, Мишин ступор? Взял его лицо в руки, с силой повернул к себе. - “Миш, ну послушай, Миша?” Не “Конь”, не “слышь” - "Миша". “У меня было уже. С парнем, раньше… Так что… Со мной можно, ну… По-настоящему.” По какому настоящему? У Миши совсем помутилось в голове. Он, чтобы дать себе еще немного времени на размышления, еще несколько раз поцеловал Саню в шею, в щеку, в ухо - бесполезно. Миша с усилием поднял лицо и посмотрел в Санины лихорадочно блестящие глаза. “Это как?” “Ну… как с девушкой. Почти.” Миша в ужасе застыл - отпрянул бы, но Санины ноги крепко держали его талию, а руки обнимали за шею, не давали двигаться. Подчинил своей воле, обездвижил, взял в свой плен, из которого нет никакого выхода - а Миша и не заметил. Как всегда. “Больно же будет”, - только и смог выдавить из себя. - “Тебе больно будет.” “Ничего, нормально. Терпимо. Потом хорошо.” Он знал, конечно, что так бывает, даже сам думал, что как-нибудь попробовал бы такое, но вот чтобы прямо так… “Миша, давай, пожалуйста”, - умоляли мерцающие темные глаза. - “Хорошо будет. Помоги раздеться. Как с девочкой можно. Делай просто, как обычно…” Надо было уйти. Не нужно это все, это лишнее, портить дружбу, столько лет вместе, он же как брат, оба единственные дети, зачем это, еще ладно - был бы девчонкой, а так, ужас, позор, вдруг узнают, как же будет, как так вообще - парень с парнем, нельзя так, глупо, не по-пацански, не должно так быть…. “Говори, если что, как надо”, - сказал Миша, окончательно и бесповоротно капитулируя перед этим горячим дыханием и искорками в разметавшихся волосах. Голос разума захлебнулся волной неудержимой нежности и наконец-то окончательно замолк. Ничего почти не запомнил, хотя говорят, такие моменты запоминаются в деталях. Только то, что было жарко и странно, и хорошо, но как будто в тумане или в каком-то странном мареве, как будто разума нет, и мыслей нет, и действуешь по наитию инстинкта и желания, эмоции, чего-то самого глубинного, мощного, спрятанного глубоко внутри, что руководит тобой напрямую, без посредника, вроде мыслей или логики. Целовал Саню так долго, что думал, с ума сойдет, а Саня только выгибался навстречу и издавал какие-то очень громкие, но совершенно чарующие звуки, которых Миша не мог себе и представить, и от которых у него кружилась голова; как вглядывался в Санино лицо, как хотел быть осторожным, как пытался все делать медленно и постепенно, но Саня тяжело дышал, и о чем-то просил, подначивал, шептал что-то грязное и невыносимо приятное, и Миша вдруг потерял контроль, а Саня вскрикнул от боли и затих - и Мише тоже было больно, и он замер, попытался успокоиться, дышать, сцеловывал с Саниного лица капельки пота, вытер слезы, вступившие у него на глазах, и шептал ласково нежности, на которые и не думал, что способен. Помнил, как пытался двигаться, контролировать свой ритм, но не мог, а Саня отрывисто стонал, и Миша вдруг остановился и спросил, как-то очень четко: “хорошо хоть немного?”, а Саня только смотрел на него своими невозможными глазами, за которыми впервые не было ни насмешки, ни проницательного любопытства, только пустота. “Непонятно”, - прошептал наконец через несколько мгновений. – “Но с тобой хорошо. Ты только продолжай. Пожалуйста”. Помнил, что перед глазами было темно, и кончилось все слишком быстро - с девчонками хватало на дольше. Помнил Санины сияющие, мокрые от слез глаза. Помнил, как благодарно поцеловал его тонкую щиколотку у себя на плече, как прижал его к себе и не знал, что говорить, перебирал Санины волосы и слушал белый шум у себя в голове, и ни о чем не думал. Вернее, думал, но только об одном. “С кем у тебя было?” - спросил, наконец. Ну и вопрос. Но покоя не было. С кем он еще был вот так? Открытый и доступный, умоляющий, с блестящими глазами? Саня, мирно сопевший куда-то Мише в шею, выпутался из крепких Мишиных объятий. Посмотрел на Мишу загадочно, как он умел. Не ответил. “Саш, с кем было-то?” - спросил Миша настойчивее. “Ревнивый какой”, - промурлыкал Саня по-своему, насмешливо и томно. Но долго не мучал. - “Да успокойся ты, не было ни с кем. Я наврал. Если бы сказал, что не было, ты бы никогда не решился. До пенсии бы ждал, чтоб драгоценный цветок моей невинности сорвать. Маленький принц, вся хуйня.” - улыбнулся так довольно, нагло, как кот. Вернулся к себе обычному. - “Я же тебя знаю. Я просто не мог уже ждать, правда. Совсем голову потерял. Но я в интернете много читал. Смотрел всякое. Готовился, короче.” Миша постарался не думать, что конкретно Саня смотрел и как именно готовился. Но подход был полностью Санин - тщательный, разумный. Совсем некстати вспомнилась Санина мама, которая всегда говорила: “вот, стопроцентный козерог, рациональный до мозга костей! А еще поэт!”. “Я себе часто так представлял, нас с тобой, ты даже не представляешь, как часто”, - разоткровенничался Саня. - “Только я правда хотел с кем-то сначала попробовать, чтобы тебя не разочаровать. Но как-то.. не успел.” “Это хорошо, что не успел”, - сказал Миша, и поцеловал Саню в ухо. - “Это хорошо.” “Ну не хуже хоть было, чем ... ну...” - Саня вопросительно посмотрел на Мишу. “Нет, не хуже. Лучше. Лучше всех.” Миша вдруг осознал, что дверь на балкон все еще открыта, а он лежит рядом с Саней совсем голый и уже почти замерзший. Саню холод, предсказуемо, совершенно не волновал. Миша приподнялся на локте, потянулся за пледом, чтобы прикрыться и попытался встать с дивана – Саня усмехнулся: “Скажите, какие предосторожности! Мы с тобой минуту назад были одним целым, а теперь ты стесняешься? То есть совать это в меня можно, а смотреть мне на это нельзя?” Миша швырнул плед Сане в лицо. “Ну, это все произошло исключительно по твоей инициативе. Это же ты до пенсии подождать не мог? Мерзкий, циничный, избалованный маленький принц. Так бы и дал леща.” “Ну так дай. Будь жесток со мной, ведь я схожу по тебе с ума”, - удовлетворенно прикрыв глаза, улыбнулся Саня. Миша быстро перебрал в уме строчки знакомых ему песен – не вспомнил ничего. Наверное, Санина придумка. – “Я еще и к другому готовился. Не знал, что именно пригодится. Завтра покажу.” - облизнул губы и потянулся – “Все равно физра первым уроком. Спешить некуда.”