Курилка — на четвёртый этаж и направо.

― Я хотел с тобой поговорить. Чжунли ненавидел всем сердцем эту фразу. Каждую букву, каждый чёртов звук терпеть не мог. Потому что папа никогда не говорил, он ругался, кричал, манипулировал, кидался вещами, но не говорил. А потому сейчас парень напрягся, нервно сглотнул, слегка нахмурившись, готовясь защищаться, какая бы тема не была поднята. Он ведь не мог узнать о Венти, верно? ― Почему ваша мама не отпускает вас ко мне на праздники? ― слава богу, это было ожидаемо. Чуть выдыхает, стараясь успокоить натянутые как канат нервы, и более расслабленно поворачивается в кожаном кресле к отцу. Удивительно, насколько они с Чжунли были похожи и одновременно отличались. Черты лица, цвет глаз, национальность, в конце-то концов ― всё разное, но то ли манера речи, строгая и слишком прямая, то ли громкость голоса, то ли скупость на жесты выдавали в них близких родственников. Если честно, не сказать, что Чжунли это сильно нравилось. ― Мама отпускает, но Тао не хочет, ― жмёт плечами, стараясь говорить чётко, спокойно и по делу. Потому что обвинение матери здесь было совершенно неуместно. ― Пап, она очень злится на тебя, я уже говорил. Если мы приедем, она снова с тобой разругается. ― Тогда поговори с ней, ― это бесило больше всего. Почему отец всегда в Чжунли видел кого-то всесильного? Ни одному человеку в мире не сломить упрямство обиженной девочки-подростка, какой смысл? ― Ты её старший брат, почему она тебя не слушается? ― Потому что ей уже шестнадцать, она взрослая, ― сложно кем-то командовать, если ты старше на каких-то полтора года. Да и не рвался особо Чжунли в авторитеты, конечно, старался ещё следить, но смысл, если она всё равно сделает всё по-своему, а потом ещё и наорёт на тебя, мол, в папу решил поиграть. Ему нервов в школе хватает. ― А ведёт себя как дитё малое, ― с одной стороны, отца он понимал, обидно, наверное, понимать, что твой ребёнок тебя ненавидит. С другой, не просто же так, верно? ― Я ей в жизни ничего плохого не сделал, только всего лучшего желал. Всё потому что мать твоя разбаловала её сильно, девочка ведь, с ней надо помягче. Моих сестёр вот никто не жалел: плохо убралась ― мокрой тряпкой по лбу и переделывать. Тебя так вырастили в нормального человека, и Тао надо было. Больше фразы про желание поговорить Чжунли ненавидел только такие диалоги. Тошнило от них, и какая-то непонятная агрессия внутри появлялась, заставляя скрипеть зубами. Папа вырос на севере в небольшом военном городке. И Чжунли искренне рад, что дедушка с бабушкой умерли ещё до его рождения (конечно, так пить, кто угодно бы умер). Двух братьев и троих сестёр отца он видел раза четыре за жизнь, и снова встретиться желанием не горел. Все они были как на подбор: высокие, темноволосые и с пустыми серо-голубыми глазами, грозно зыркающими из-под массивных бровей. Нингуан они все ненавидели, то ли за командирский характер, то ли за то, что та была китаянка. А потому, каждую встречу, здороваясь с Чжунли и Тао, они не уставали отпускать замечания про «испорченный генофонд» и восточную внешность. Тао вечно расстраивалась, хныкала даже после их ухода, обижаясь на маму за то, что родилась не с голубыми глазами, как у папы. После развода родителей всех родственников отца они больше не видели, мама говорила, что тем слишком далеко ехать, но Чжунли, в общем-то, прекрасно понимал, что дело тут не в расстоянии. ― С чего ты решил, что я вырос нормальным? ― наверное, сказалась усталость за целую учебную неделю. И ещё весь стресс с вынужденным каминг-аутом. Ну и элементарно этот диалог, который он вёл, вместо того чтобы сидеть с Венти. ― И ты туда же, ― папа умел любую фразу сказать осуждающе, так что стыдно становилось, что вообще рот открыл. ― Мама тебя научила что ли? Как будто с ней разговариваю. ― Ничему она меня не учила, ― чуть что, отец сразу переводил стрелки на мать. Раньше Чжунли чувствовал неловкость, отнекивался и съезжал с темы, но сейчас почему-то хотелось продолжить. ― Просто ничего хорошего от твоего «тряпкой по лбу» я не получил. Нервозность, разве что. И неумение нормально эмоции выражать. ― А ты прямо весь такой эмоциональный, ― началось. В голосе отца скользнула сталь, а вместе с ней тон поднялся немного, вынуждая нервно отодвинуться. Словно Чжунли снова лет семь, и папа отчитывает его за очередную четвёрку. Вот только Чжунли через пару недель восемнадцать, и слишком он изменился за прошедший месяц. ― Да, пап, я эмоциональный, как и любой человек, ― зло бросает взгляд на отца, сжимая от нервов и злости кулак до лёгкой боли от впившихся в ладонь ногтей. ― И ещё я, как и любой человек, могу болеть, и вовсе необязательно было меня отчитывать за это каждый раз. А ещё я мог не хотеть ехать чёрт пойми куда на оперу, от которой у меня голова пухла, потому что в тот вечер договаривался пойти в гости к единственному другу. И я был не обязан каждый раз выслушивать, что Яся какой-то не такой, и мне стоит перестать с ним общаться. И в школе врать, что у меня синяк на лбу, потому что головой о тумбочку ударился, тоже был не обязан. ― Всё сказал? ― папа не любил когда жаловались. Ещё он не любил долгие разговоры, повышенный тон, крики и завуалированные обвинения. Раздражало только то, что сам он ничего из этого не чурался. Но что поделать, если от его тона голоса даже у семнадцатилетнего Чжунли мурашки по спине бежали. Обычно после такой фразы прилетала затрещина. Но сейчас всё было как-то по-другому. Впервые в голове появилось осознание: Чжунли на полголовы выше и на пару сантиметров шире в плечах. Ему просто не могут что-то сделать. ― Нет, не всё, ― откуда столько смелости, ему всю жизнь не хотелось лезть в лишние конфликты и ссоры, а сейчас буквально сдержать не может. ― Все мои детские воспоминания связаны с мамой или с Тао. Понимаешь? Даже мой мозг пытается вычеркнуть тебя. И лучше я буду жить в неполной семье, чем снова с тобой. Мама не балует, она просто любит нас. А вот на счёт тебя я никогда уверен не был, ― дёргает ручку двери, с жутким раздражением осознавая, что та заблокирована — привычка отца. ― Предсказывая вопросы: нет, в этом году на олимпиаде не вышел дальше города, у меня поступление, не до этого сейчас. ― Ты злишься на меня? ― тон всё такой же: ровный и холодный. Казалось, он вообще не меняется, отец только так и умеет говорить, без капли эмпатии или сочувствия. ― Нет, я в полном восторге, что проведу Новый год в компании своей семьи, а не тебя, ― без страха тянется через салон, с непонятной для него самого злостью нажимая на кнопку разблокировки дверей. Хочется просто уйти и больше не видеть никогда этого человека. ― Тогда держи, ― замирает, хотя был уже готов распахнуть дверь, когда чувствует, что отец, говоря всё так же спокойно, протягивает ему что-то. Несколько купюр. ― Тебе всё же восемнадцать будет, отдам сейчас, ― снова лезет в бумажник, когда Чжунли удивлённо забирает деньги, с накатывающим стыдом вспоминая, что дела с бизнесом у отца в последний год шли не очень, а потому такая сумма была действительно крупной для его бюджета. ― А это Тао, пусть купит себе косметику, она в прошлом году говорила, что хочет палетку. Если купила уже, ― впервые папа такой: внешне холодный и ровный, но в глаза не смотрит, а только всё пялится на стиснутые в пальцах Чжунли купюры, ― большая девочка, ты прав, найдёт, на что потратить. С наступающим тебя, передай маме поздравления, а у меня ещё работа, я поеду. На улице сильно холоднее, чем в отцовской машине. Чжунли передёргивает плечами, в очередной раз опуская взгляд на деньги в правой руке, пока слева слышится, как снег скрипит под колёсами отъезжающего автомобиля. Папа первый раз ничего не ответил ему на грубость. Просто выслушал поток детских обид, всунул деньги и молча уехал. Так странно. Но это ведь хорошо, да? Наконец можно было выговориться, в глаза ему сказать, что не хочешь видеть этого человека в своей жизни, ещё и налички привалило, самое то к Новому году. Сам ведь сказал, что отца видеть не хочет. И не врал ведь особо, ну, может, слегка преувеличил, но не больше. Чжунли имеет полное право злиться на папу. Он ему запоганил всё детство, посеял столько комплексов и страхов и даже не попытался извиниться. Почему тогда вина изнутри так и сгрызает? В подъезде тепло, и от непонятного чувства, бьющегося где-то в груди, Чжунли присаживается на низкий подоконник, с какой-то беспричинной злостью кладя деньги рядом с собой. Ему не хочется их брать. Не хочется, и всё. Как будто он отца использует. Да, просто деньги взял, а на его чувства забил. Плевать, он ведь плохой и бла-бла-бла. Совсем как маленький ребёнок себя повёл. Или как просто отвратительный сын. В конце-то концов, папа не только бил да ругал, верно? Он водил в кино, покупал сладкое на праздники, даже иногда разрешал сидеть после десяти и смотреть с ним фильмы (они были скучные и про войну, но зато с папой). Он не был ужасным, да? Он просто не умел правильно любить. Потому что его никто никогда не любил. Он вырос в плохое время, в семье военных, всё детство только получал да работал как не в себя с пятнадцати, лишь бы из дома подальше уехать. И маму он любил, иначе бы не женился против воли бабушки с дедушкой. Вот и выходит: жена подала на развод, дочь открыто ненавидит, а сын, которого ты приехал увидеть, высказал тебе обвинения и хлопнул дверью. И кто теперь плохой человек? Утыкается головой в скрещенные на коленях руки, до крови закусывая губу. Ему сейчас так блять стыдно. Почему не мог язык за зубами держать? Обязательно было устраивать скандал? Ладно Тао, она младшая, но ты-то с чего? Горло до боли режет всхлип. Последний раз от ненависти к себе он плакал в восьмом классе.

***

― Ну где он там? ― Венти недовольно фыркает, в пятый раз пиная стоящий в коридоре ботинок. Ему, так-то, уходить нужно, он и так два дня назад занятие отменил, чтоб с Чжунли побыть. А еда сама себя не купит. Так что на работу идти нужно, а Чжунли и след простыл. Уехал что ли на той машине? Его это достало. Накидывает куртку, обматываясь на ходу шарфом и выходя на лестничную площадку. Просто закроет дверь, ключ положит под коврик и напишет об этом Чжунли. Но, вообще, он расстроен. Хотелось хотя бы поцеловаться ещё разок сегодня. Ничего, он ему припомнит. Размышлять о том, как отомстишь своему парню весело. Не весело обнаружить этого самого парня на лестничном пролёте между вторым и третьим этажом, пока он явно шмыгает носом, уткнувшись лицом в свои колени. Вот тебе и пошёл на работу. До этого момента Чжунли всегда был… в норме. Ну, то есть он мог ворчать, смущаться, обижаться и пребывать в шоке, но точно не плакать на лестнице в компании нескольких крупных купюр. А потому Венти себя чувствует потеряно. Не просто потеряно, его будто кувалдой по голове огрели и отправили учить квантовую физику: больно, страшно, непонятно и немного хочется убежать. Но убегать сейчас будет совсем низко. Поэтому он просто откашливается ― ужасно наиграно вышло ― и специально медленно спускается по ступенькам, попутно готовясь к чему-то сверхъестественному. Потому что других объяснений для такой ситуации у него нет. ― Эй, ты в порядке? ― какой же тупой вопрос. Понимает это, едва озвучивает его, так что тут же стремится исправиться. ― Вернее, вижу, что не в порядке, но в какой степени? ― Всё нормально, ― ага, нормально, ты поэтому наспех рукавом слёзы протираешь, резко разгибаясь из своей трагичной позы? Врать у Моракса прям скверно выходит. ― У меня глаза на месте, я вижу, что не нормально, ― спрыгивает с последней ступеньки, запинаясь о собственную ногу от волнения, и садится на подоконник рядом, удивлённо косясь на деньги. Про это он потом спросит. ― Что случилось? ― Я же сказал, что всё нормально, ― говорит чуть грубее обычного, но, видимо, сам это замечает, добавляя чуть тише. ― Не важно, просто усталость. ― Из-за усталости люди спят, а не плачут на лестничных площадках, гений, ― с одной стороны, лезть в чужую душу, если тебя не просят, вроде как, немного бескультурно и всех мама с детства учит, что длинный нос на базаре отрывают. С другой, у Венти не было мамы. ― Рассказывай, а то я сильно опоздаю к ученице, меня уволят и я умру от голода. ― Давишь на чувство вины, ― сегодня, видимо, флешмоб. Чжунли хмыкает под нос, окончательно вытирая немного промокшие глаза и опираясь на колени локтями. Он не хочет про это говорить, а ещё ему стыдно, что Венти всё вот это увидел. Стрёмно плакать при ком-то. Хотя, что уж поделать, всё равно не отвяжется, пока не расскажешь. ― Папа приехал, начал свою лекцию типа «вот мало мы вас пиздили, поэтому выросли такими наглыми», я психанул, наговорил ему всякой херни, а он просто, вот, деньги дал, типа на день рождения, и молча уехал. ― Так, а как это привело тебя в такое состояние? ― Венти чувствует себя ужасно тупым, потому что, наверное, заставлять только что плакавшего человека разжёвывать все неприятные события не совсем тянет на моральную поддержку, но что поделать, если он правда не понял. ― Твой отец, ну, не очень приятный чел, он дал тебе кучу денег и просто уехал. Мне кажется, одни плюсы. ― А я прям классный человек, раз эти деньги взял, ― не к добру, когда он с такой пассивной агрессией начинает иронизировать. Сразу понятно, что взведён, и тут даже чай с ромашкой помочь не сможет. ― У папы вообще никого нет, понимаешь? Как бы там ни было, он меня любит и пытается быть ближе, а я его просто послал. ― Так, Чжунли, ты попутал немного, ― Венти хмурится, садясь ближе, чтобы невзначай плечом коснуться Моракса. ― Он сам виноват, что конч. Хочешь, чтоб дети не посылали тебя ― воспитывай их нормально. ― Ну он же просто не знал, что можно как-то по-другому, ― поджимает губы, перебирая в пальцах край рукава своей куртки. ― Типа, его в семье пиздили, поэтому он и нас так воспитывал. ― Всё ещё его вина, ― Венти упрямо качает головой, перекидывая одну ногу через бедро Чжунли, чтобы сесть ещё ближе. ― Нехуй заводить детей, если свои менталки не вылечил. Вот, скажем, если я сейчас пиздюка заведу, я ж ему тоже психику поломаю, потому что сам ребёнок. Поэтому я встречаюсь с парнем, для безопасности. Не готов ― не кончай в свою жену. ― Ну, я не особо запланированным ребёнком был, ― жмёт плечами, заметно успокаиваясь. Рядом с весёлым и поддерживающим Венти как-то легче. Да и не жалеет его Барбатос, просто как обычно ругается на всё подряд, говоря про слишком умные вещи максимально идиотским тоном. ― Я тебя умоляю, беременность идёт девять месяцев, есть всякие аборты, таблетки и прочее. Хватит оправдывать чужую безответственность, ― пихает Чжунли в бок, закидывая на него уже обе ноги, подползая почти вплотную. ― Щас скажу, что думаю, а ты постараешься мне не втащить, ― откашливается, специально вылавливая взгляд Моракса. ― Восемнадцать лет назад твои родители забыли про контрацепцию, произошла беременность, они решили, что это классный способ укрепить семью и всё такое, вот только матери твоей хватило ответственности и сил, чтоб воспитывать ребёнка нормально, а батя оказался просто закомплексованным мудаком, который все свои детские травмы выместил на тебе, а теперь пытается внушить чувство вины за его же поступки. Согласен? ― Ты всё очень упрощаешь и гиперболизируешь, ― Чжунли фыркает, но немного, едва-едва, улыбается, просто от мысли, что кто-то за него озвучил всё это. Самому слишком стыдно, даже у себя в голове. ― Но ты ведь согласен, ― лукаво улыбается, наклоняясь ближе к Чжунли, пока тот словно снисходительно качает головой, делая вид, что плевал он на поддержку и его это совсем не тронуло. ― Поехали щас со мной? Посидишь на кухне, пока я с Ноэлль занимаюсь, а потом ко мне поедем. Ты такой грустный, что я лучше сдохну, чем одного тебя кину. ― А можно? ― нельзя же просто так приводить с собой кого попало. Да и с мамой он не договаривался об очередной ночёвке. Ещё подумает чего-нибудь лишнего, надо оно ему? ― Да, мама Ноэлль меня ещё мелким знала, они с папой дружили, щас просто позвоню, и всё разрешат.

***

И правда разрешили. Только Венти наплёл ей про друга и его забытые ключи от дома, мол, бедному однокласснику совсем негде сидеть, не морозиться же ему на улице, верно? Ну и всё в таком духе. Женщина быстро разрешила, кажется, потому что Венти доверяет (что, по мнению Чжунли, весьма недальновидно, учитывая характер этого придурка), так что Моракса просто взяли за рукав и потащили через весь город к небольшому девятиэтажному дому, где не работал лифт, так что на шестой этаж пришлось топать пешком. Ей богу, лучше бы страдал в одиночестве. ― Salut! ― у него голос что ли меняется? Словно выше и мягче становится, стоит двери, в которую они постучали несколько секунд назад, открыться. ― Noelle, tu as de jolies tresses aujourd'hui! Comment ça va ? ― Bonjour, monsieur. Ça va, j'ai eu le top cinq hier, ― улыбается широко-широко, когда Венти, уже успев повесить куртку, приседает на корточки, заглядывая в протянутую ему девочкой тетрадь. ― Sans une seule erreur! Bien joué!― со всем уважением пожимает маленькую детскую ладонь, пока Чжунли неловко топчется в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. А что ему-то делать? Мамы девочки дома нет, а Ноэлль уже косится в его стороны с подозрением, немного хмурясь. ― Это мой друг, он подождёт меня, хорошо? Просто будет сидеть на кухне. Прерывает свою французскую речь, чтобы объяснить девочке нахождение в её квартире кого-то постороннего. Ноэлль только кивает, но смотрит уже куда более приветливо и даже как-то мило, пока машет стоящему на пороге Мораксу. Тот отвечает улыбкой и коротким «bonjour». А ещё, оказывается, Венти может быть на удивление милым и спокойным. Чжунли, конечно, не видит это, но слышит, как вкрадчиво и спокойно он объясняет девочке какое-то правило, кажется, уже раз в пятый. И даже ни разу голос не повысил, просто продолжает щебетать на французском, помогая делать какое-то упражнение. Даже приятно слушать. Так и весь час незаметно пролетает. ― Я так устал, ― Венти потягивается, как только они выходят из квартиры, попрощавшись с девочкой и напомнив ей закрыть дверь. Выглядит он и правда немного замученным, даже шагает как-то в развалочку и вяло. ― Хочу чай с шоколадкой и лечь посмотреть что-нибудь. ― Ты правда неплохой учитель, ― немного неловко комплиментами раскидываться и вот так непринуждённо болтать, всё эта глупая ситуация с отцом, но Чжунли себя пересиливает, чуть улыбаясь из-за своего шарфа, когда они добираются до автобусной остановки. ― А у тебя сомнения были? ― Венти фыркает, но аж сиять довольством начинает, как-то даже приосаниваясь от приятных слов. ― Ну, если честно, да, ― усмехается на обиженное «эй» и тычок в бок. ― Ты просто обычно материшься через слово и ведёшь себя как придурок, а тут прям настоящий терпеливый наставник. ― Если надо, я могу быть очень серьёзным, ― хмыкает, словно на пробу хмуря брови и строя суровое выражение лицо. Забавно, Чжунли даже прыскает, наблюдая за всей этой пантомимой. ― Я злюсь, когда, например, ты не хочешь мне правду говорить, а на ребёнка за непонимание злиться смысла нет, только расстрою его лишний раз. ― Иногда ты звучишь умнее многих взрослых, а иногда как будто тебе лет пять, ― вздыхает, с надеждой поглядывая на заснеженную дорогу. Кажется, их автобуса не видать. ― Как только умудряешься? ― Я разносторонняя личность, ― хихикает, подходя ближе и закидывая руки на плечи Моракса, требовательным взглядом прося того наклониться. ― Кстати, если у тебя проблемы с отцом, можешь просто звать меня папочкой. ― Долго над шуткой думал? ― Чжунли только усмехается, специально держа голову так, чтобы Венти не смог дотянуться с поцелуем. ― Ещё у тебя в подъезде в голову пришла, но там было совсем уж кринжово её шутить, ты был таким грустным, ― складывает брови домиком, жалостливо надувая губы и строя самый милый взгляд, пытаясь подняться ещё немного выше. Ну почему он так и не вырос? ― Сейчас всё равно кринж. Но он даже немного благодарен за это. Потому что как-то легче в груди. Венти, кажется, и правда поддерживает его, и дела ему никакого нет, что вся эта ситуация Моракса до слёз довела. Он просто на стороне Чжунли и ведёт себя как обычно. От этого чуть-чуть спокойнее. Но говорить что-то такое он не будет, нет-нет. Много чести этому недоростку. Поцелует и хватит, пусть сам догадывается. Потому что нечего было клешнями из него признания тянуть. ― Спасибо, ― и всё равно шепчет это в чужие губы, крепче обнимая Венти за шею. Тот на подобный жест разве что умиляется на секундочку, расплываясь в улыбке, а потом отстраняется, выглядя, будто собирается сказать что-то крайне умное. ― «Спасибо» в карман не положишь. Минетик тоже, но это хотя бы приятно. Что он ещё ожидал услышать? Спихнёт сегодня ночью Барбатоса на пол.