Чуда не произошло.

Этот день я не забуду никогда. День, когда ты умер на моих руках, а я ничего не мог с этим сделать. Этот момент отчётливо запечатлелся в моей голове. Я помню как сейчас, твоё исхудавшее тело и мертвенно бледную кожу, отдающую синим оттенком. Твои некогда длинные и безумно шикарные волосы пришлось состричь, а ярко голубые глаза стали быстро бледнеть и спустя полгода я уже не узнавал в тебе прежнего Сала Фишера. Первые несколько месяцев мы надеялись на то, что всё обойдётся, я молился Богу, чтобы услышать от доктора заветное слово — ремиссия. Но этого не происходило. Твой отец, я, Джонсон и Эш всеми силами искали деньги на лечение. Но твои результаты в анализах не обнадёживали. Ты старался не унывать и постоянно улыбался, когда тебя навещали. И даже когда после семи месяцев проведённых в больнице врач сказал, что ты с малейшей вероятностью сможешь протянуть ещё хотя бы два месяца, ты все равно продолжал улыбаться. Я поражался твоему оптимизму, и старался улыбаться вместе с тобой. Но приходя домой меня накрывало. Я часто и много курил, чтобы хоть как-то притупить моральную боль, разъедающую меня изнутри. Я часто вспоминал те моменты, когда мы были счастливы. Когда могли гулять всю ночь по городу, когда ездили в другие города и хорошо проводили время вместе, да даже когда просто сидели дома и смотрели в обнимку телевизор. Но ещё чаще я вспоминал то время, когда ты начал жаловаться на боли в грудной клетке, у тебя появилась одышка и ты стал часто кашлять. Я просил тебя обратиться за помощью к специалисту, но ты лишь махал рукой, мол, ничего страшного, все само пройдёт. А потом тебе диагностировали рак лёгких. Я проклинал себя за то, что не отвёл тебя в больницу раньше, ведь может, всё могло сложиться иначе. Но этого уже не исправить. В твои последние дни я не отходил от тебя. Всё время сидел рядом и повторял, что все будет хорошо. Хотя мы оба прекрасно понимали, что это просто пустые слова, и хорошо уже не будет. В тот роковой день, мы с тобой болтали, пытаясь отвлечься, но получалось как-то слабо. — Трэв… — тихо позвал ты открывая свои уставшие глаза. — Да? — Когда я умру, пообещай, не просирать свою жизнь. Постарайся меня отпустить, как бы больно тебе не было. Проживи эту жизнь достойно, хорошо? — ты положил свою истощенную ладонь на моё предплечье. — Хорошо, обещаю, — ответил я, и к моим глазам подступили слёзы. — Не плачь, пожалуйста, — попросил ты. Мы сидели в тишине, и только отдалённо были слышны звуки шаркающих по полу ног пациентов и врачей. — Люблю тебя, — прошептал я, с трудом удерживая слёзы, знал же ведь, что тебе это не понравится. — И я тебя. Ты слабо улыбнулся из последних сил. Потом меня позвал доктор, чтобы поговорить. Пока мы стояли в коридоре, а он рассказывал о твоём крайне тяжёлом состоянии и пытался поддержать меня словами сочувствия, из твоей палаты послышался крик медсестры. — Сюда! Сюда! Быстрее! Как оказалось, у тебя началась предсмертная агония. Я подлетел к тебе и вцепился, как утопающий в спасательный круг. Из моих глаз водопадом лились слёзы, пока ты метался по постели, а доктора пытались меня оттащить. На помощь подоспел во время пришедший Джонсон, который смог выкинуть меня в коридор. Мы сидели молча, пока за стенкой несколько людей боролись за твою жизнь. Я надеялся на чудо, но его не произошло. Ты умер 15 декабря в 14.45. Недотянув несколько дней до своего двадцатипятилетия. В тот момент я умер вместе с тобой. Я не слышал того, что мне говорили. В ушах звенело, перед глазами всё ужасно плыло, а душу, как казалось, разорвало на мелкие кусочки. Я пытался зайти к тебе в палату, но меня не пускали. Я не помню, как смог выйти из больницы, не помню, как и кто дотащил меня до дома, не помню, как разгромил всю квартиру в порыве ярости. Я лишь помню то, как свернулся на полу в клубок и издав истошный крик, зарыдал. Тебя похоронили через 4 дня. На похоронах было немного людей, твой отец решил, что будут только самые близкие. Все плакали, кроме меня. Казалось, я уже выплакал всё, что мог. Я просто стоял позади всех, и ждал пока они уйдут, чтобы в последний раз поговорить с тобой. После твоей смерти я запил как последняя тварь. Не вылезал из дома и только и делал, что вливал в свой организм этот яд. Я старался завязать со всем этим, и хотел начать выполнять единственное обещание, данное тебе, но не выходило. Я постоянно срывался и приходил к тебе на могилу. Часто было такое, что я и засыпал прямо на кладбище, пока меня не выпроваживал сторож. Меня мучали кошмары, где я вновь и вновь проживал тот день. Я перестал нормально спать и через короткий промежуток времени стал похож на чудовище из фильмов ужасов. Первый год после твоей смерти я помню лишь отрывками. Но и вспоминать его у меня желания нет и не будет. Спустя два года у меня, кажется, начало получаться нормально жить. Я бросил пить и курить, нашёл работу, купил новую квартиру и восстановил общение с друзьями. Я проводил много времени на работе и со знакомыми, лишь бы не копаться в тех воспоминаниях, которые назойливо подкидывало мне сознание. Филипп даже пытался познакомить меня с какими-то девушками, но у нас ничего не получалось, мы переставали общаться буквально через пару дней. Остававшись один на один с собой и своими мыслями, раз в месяц я давал волю слезам, вспоминая самые тёплые и весёлые моменты с тобой. Но сколько бы времени не прошло, твою могилку я посещаю и по сей день, делюсь новостями и событиями, произошедшими в моей жизни. И даже чётко осознавая, что разговариваю я с куском мрамора и твоим бездыханным, и уже, скорее всего, сгнившим телом, я хотел верить, что твой призрак бродит где-то рядом, слушает меня и поддерживает. И как бы ты не просил, но забыть и отпустить не получается, я все ещё люблю тебя, Сал Фишер, и буду любить всегда.