Потерянные

      Притягивать к себе за края растянутой футболки, оставлять клюющий, скорее детский поцелуй на шее, со страхом прикоснуться сильнее — вдруг очередной синяк. Это стало обыденным для них двоих. Бояться за жизнь, если кто-то вновь ввяжется в неприятности? Если в ментовку заберут? Если отцу окончательно сорвёт крышу, и он прибьёт пацана? Что если все узнают? И ещё тысяча и один пункт. Запираться в каморках, выкуривать одну сигарету на двоих, стараться не сталкиваться взглядами на глазах других, садиться, как можно дальше друг от друга. Это тоже норма. Норма для них, для «трудных подростков», как их называют в обществе, для «безнадёжных», как их называют в ментовке и для Макса с Ником, как их называют в центре.       Когда Никита уходит из дома, он не идёт к Максу, наверное, боится быть отвергнутым. Он идёт в центр, где всегда есть открытая каморка с раскладушкой и старым, повидавшим жизнь, матрасом. Не улица, и на том спасибо.       На следующее утро уже выходя или правильнее сказать выезжая из подсобки, Ник слишком неожиданно натыкается на Калюжного. Тот явно всё поймёт: растрёпанный вид, помятая одежда, сонный взгляд.       — Эм, привет, а ты что здесь делаешь в такую рань? — озадачено выгибает бровь Макс, хотя в следующую секунду меняется в лице, — У тебя есть покурить?       — А нахуя тебе? — ну конечно, ни привет, ни пока, однако сейчас всё равно. Это не для них, для них — это посылать нахуй и делать не спрашивая.       — Нужно или ты против? — с вызовом в голосе спросил парень.       Макс смотрит жалобно, почти интимно, Никита сейчас готов затащить его обратно в подсобку чтобы жёстко припечатать к стене и, если будет нужно, заставить рассказать что произошло. Но вместо этого он просто берёт в руки скейт и идёт к туалетам. Когда он замечает, что за ним не идут, оборачивается, выгибая бровь:       — Идешь?       На лице парня на секунду появляется усмешка, которая тут же исчезает, и он идёт следом. Когда дверь в туалет закрывается, а недавно появившаяся щеколда защёлкивается, Макс чуть вздрагивает от слишком громкого щелчка в полной тишине и тревожно сглатывает. Никита опирается спиной о стену и закуривает сигарету. Тяжёлый дым проходится по горлу и попадает в лёгкие, становится немного легче. Максим забирает тлеющую сигарету прямо из губ, затяжка, первая за месяц, он вроде как бросил, но кажется нет.       — Чё случилось? — бросает Никита, забираясь на окно в манере Платона. И смотрит сквозь грязное стекло, высматривая кого нибудь из их группы. А после замечает, как Максим опускается на корточки и опускает голову.       — Да ничё не случилось, — парень снова делает затяжку и выпускает из лёгких дым.       — Блять, говори уже. Чё ломаешься, как девственница? — раздраженно процедил рыжий.       — Да забей. У меня предки на несколько дней свалили, можем ко мне… — Макс поднимает глаза, под ними залегла тень, опять не спал ночью.       — Окей, — говорит Бойко и спрыгивает с подоконника, кажется он только что видел тачку Ковалёва. Ник подходит ближе к парню, и, когда тот поднимается, его прижимают к стене. Теперь руки Никиты на плечах парня, а в глазах плещется неподдельный интерес с отголосками беспокойства.       — В последний раз спрашиваю, чё случилось? — в ответ лишь молчание, чего он ещё ожидал? Бойко чуть встряхивает его, и теперь от него отворачиваются, — Ты реально будешь молчать? — Макс неожиданно вздрагивает стоило Нику чуть повысить голос, что не укрывается от заинтересованных глаз, — Он опять срывался на тебе?       Ответом служит положительный кивок головой. Он в принципе всегда был похож на щеночка, которого хочется защитить, но в такие моменты особенно. Из-за разницы в росте, Бойко приходится держать чужой подбородок так, чтобы Макс наконец посмотрел на него. Плевать, что не то место. Плевать, что они сейчас в грязном толчке. Сейчас важно другое.       Макс тянется к пухлым губам, но в последний момент утыкается в линию челюсти, оставляет там лёгкий, еле ощутимый поцелуй и утыкается в изгиб шеи.       — Ты чё?       — Неважно.       — Скоро все начнут подтягиваться. Идем, Ковалёв уже приехал, — переводит тему Никита, пока Макс, похоже, не собирается отстраняться.       Из-за двери слышится слишком громкий смех, и через секунду кто-то дёргает ручку.       — Какого хуя закрыто, кто решил потрахаться с утра пораньше? — говорил по всей видимости Платон, пришедший за очередной закладкой.       — Блять, — Никита быстро подхватил с пола сумку и скейт, открыл дверь и тут же вышел, оставляя Макса в недоумении стоять у стены.       — Вы чё тут делали?       — Курили.       — А дверь, нахуя закрывать?       — Блять, ты ее видел? — конечно, он её видел, и каждый знает, что она живёт абсолютно своей жизнью. Поэтому, пока Платон не мог сообразить, Макс, вслед за Бойко, вышел из туалета.       Спустя практически двадцать минут вся группа Б сидит у входа. Все еще сонные: одни курят, другие предпочитают убивать время в социальных сетях, переписываясь с очередными диллерами, папиками, сутенерами. В это время выходит их любимейший тренер, ещё и довольный такой, что тошнит. Улыбается, как мартовский кот, а потом гонит на поле, забирая у Фила только зажженную сигарету. Это тоже норма, но обидно вообще-то.       Норма, когда Ковалев их загоняет настолько, что единственное, что они могут сделать — это упасть посреди поля, не в силах дойти до скамейки. За день они запоминают лишь пару разговоров у входа и, такие же уставшие, добираются до дома. Макс уходит одним из первых, он точно знает, что Никита помнит его адрес. Если бы они ушли вместе было бы слишком подозрительно. По пути Бойко останавливается у какого-то ларька, он знает — там продают. Теперь в кармане есть пачка сигарет, а сумке лежат пачка чипсов и бутылка дешевого коньяка. Подъезд как всегда открыт. Пятый этаж, стальная дверь, два стука и она открыта, его встречает Калюжный, по всей видимости после душа: на нём только растянутые спортивные штаны.       — Думал, ты придёшь позже, — Макс пропускает парня в квартиру и, когда дверь за ним закрывается, лезет в карман черного худи за сигаретами.       Когда пачка оказывается в руках, он вытягивает одну сигарету себе, а остальные отдаёт Никите. Максим уходит в комнату, где полностью открыто окно, наспех натягивает первую попавшуюся под руки футболку. Вещь слишком велика ему, но только Бойко знает почему он носит именно такие. Белая футболка смотрится весьма непривычно: она подчёркивает немного загоревшую кожу и худое телосложение. Лишь шум вечернего города разбавляет, образовавшуюся в квартире, тишину.       — Будешь? — Калюжный смотрит исподлобья и тянет тлеющую сигарету. Губы плотно обхватывают фильтр, и Ник делает затяжку, возвращая сигарету.       — Дело же не только в том, что он наорал?       — Нет. — краткое, резкое, так и бьёт по ушам, обычно он выражается по-другому. Но сейчас всё понятно без лишних слов, парень просто устал. Устал притворяться, устал врать, устал жить в этом гнилом мире. Устал. Никита, подходит ещё ближе, забирается на подоконник, на котором всё это время сидит парень и, закусив губу, смотрит. Дурная привычка приводящая в чувство. — Он сказал кое-что, — Бойко продолжает смотреть прямо в глаза, но Макс молчит, слишком больно, по одной щеке стекает влажная полоска.       Для Никиты это непривычно, он лишь несколько раз видел его настолько подавленным и каждый раз не мог ничего сделать. Ни когда Калюжный резался, ни там на мосту, ни когда его заставили говорить о том случае. Здесь не место словам, да и что сказать? Что всё будет в порядке? Он знает — не будет. Вместо этого Бойко спрыгивает с подоконника и подходит вплотную, чтобы аккуратным движением смахнуть слезу, аккуратно обходя царапину, и затянуть с объятья. Макс утыкается носом парню в плечо, это кажется нормальным.       Наверное никто из них не понял, как они переместились на кровать, полторашка, маленькая для двоих, но если использовать ноги Калюжного вместо подушки — пойдёт. Они не говорят, Макс просто перебирает рыжие пряди, а Ник закрывает глаза, чуть успокаиваясь. Ближе к вечеру парень начинает открываться, без алкоголя, без убивающих сигарет, просто. В окне отражается закат, последние лучи солнца пляшут между крышами домов. Никита слишком долго смотрит на чужие губы, настолько, что это замечают. А что Максим? Усмехается, чуть видно качает головой, и откидывает голову назад. Кто-то скажет слишком интимно, слишком неправильно, а им нормально, а им спокойно, без криков и побоев, вдвоем.       Бойко поднимается, тянется ближе, осторожно целует шею. Оставляет влажную дорожку до линии челюсти, а Макс задыхается и сухо сглатывает. Каждый из них знает — они не зайдут дальше поцелуев, возможно никогда, просто даже этого хватает, чтобы почувствовать себя живым. Никита наконец-то доходит до губ, а парень с готовностью отвечает, обоих прошибает волной электричества. Больше походит на сухое касание, но уже в следующую секунду Ник хватает верхнюю губу, кусая её. Макс вовсе не против.       Не против, когда Бойко осторожно, будто спрашивая разрешения, забирается руками под футболку, это не в первый раз, просто так важно увидеть положительный кивок. Он не возражает, когда рыжий стаскивает вещь и поднимается поцелуями по стройному телу от выраженной тазобедренной косточки к ключицам. Калюжный не против, когда, ведя огрубевшими пальцами по обнажённым бокам, Бойко слишком грубо подтягивает парня под себя, вновь касаясь обветренных губ. Тут нет пассива или актива, просто два мальчишки наконец-то дорвавшихся, до внимания, ласки и любви. Это нормально, когда Макс оказывается сверху, и теперь он целует сплетение синяков, обычно скрытых под толстовкой, отброшенной в сторону. Это нормально, когда Ник трётся о бедро парня, чтобы сбросить напряжение. Нормально, когда Калюжный целует за ухом и прикусывает мочку, от чего Никита тихо постанывает на ухо. Это становится странным, когда Бойко залезает руками в штаны и сжимает ягодицы. Слишком грубо, даже граничащие с болью. Макс с тихим шипением отстраняется и чуть испуганно смотрит в тёмно-голубые глаза.       — Ты чего? — шепчет Максим, скатываясь с парня и ложась рядом на тесной кровати.       — Прости, — так же шепчет Ник, извиняясь поглаживая спину где-то в районе поясницы.       Они засыпают немного позже, Макс удобно устраивается возле Никиты, утыкаясь носом в шею, и Бойко сопит в тому макушку. Так спокойно. Двое дорвавшихся мальчишек, одеяло и нетронутая бутылка коньяка, что так и осталась лежать в сумке. Это продлится ещё часов шесть, а после вновь наступят прятки и игра в «просто друзей», которой позавидовал бы любой актёр.