Мысли вслух

      Павел сидел в гостиной Ольги Кирилловны и смотрел на предрассветное небо в отражении телевизора на стене. Да, именно Ольги Кирилловны. Язык не поворачивался даже в мыслях назвать её просто Олей. Оля... Красиво звучит, как бы банальным это не казалось. Кто бы знал, но внутри грубого и упрямого Рыкова скрывался настоящий плюшевый мишка, ранимый и мягкий. Но жизнь это не курорт, и пришлось обрасти немалым цинизмом, чтобы мир принимал его без предупреждающих ударов под дых. Именно так и сложилось у Павла Дмитриевича, бей первым, чтобы не соскребать разбитое сердце и душу потом. И Бог с ним, что этот принцип сделал из него циника по жизни, он к этому привык. И всё бы ничего, да вот только на душе неспокойно. На самом деле неспокойно уже очень-очень давно, лет десять как, ещё когда впервые попал на эту подстанцию и повстречал Олю. А что так? Она красивая, видная, вся деловая и серьезная, за версту веет настоящей силой и женственностью. А кто бы не обратил внимание? Да все обращали, это было видно невооруженным взглядом. Вон, Кулыгин и тот на первых порах глаз не отводил. А всё почему? Всё просто, нормальная она, самая что ни на есть нормальная. От таких только и хочется чтобы внимание обратила, а как обратит, то на седьмом небе летаешь всю смену, как будто премию выписали, не иначе. Или это только он один так реагирует... Паша пока не определился.       А началось то всё так банально, увидел, оценил, узнал, что замужем, вспомнил, что и сам женат, и вообще Ирка дома ждет. Так и забросил эти мысли все куда подальше. Прямо туда, в детство, в юность, откуда они и пришли. Чтобы неповадно было снова за ними нырять. Он же циник, он грубиян, вот и будь мужиком, как говорится, как мама говорила, чтоб её. Ну и что, что в груди где-то щемит что-то мало определимое, когда Оля мимо идет, или кричит снова из-за очередных разборок в бригаде. Она в этот момент такая красивая, что сил нет, да только в подсознании это всё, а на лице только маска, чтобы скотиной назвали и выгнали на очередной вызов.       Этому кусочку души, что ноет, когда Оля расстроена всё равно ведь ничего не объяснишь. И то что она развелась не так давно, спустя долгие годы брака с Арефьевым, и что сам уж лет пять как развелся. Что с каждым новым днём она только краше становится, и что трудно ему держать свою маску пофигиста, когда рядом она, когда снова тяжелая смена, и снова разбитая в пух и прах душа после неудачной реанимации на вызове, а она снова рядом, будто чует что не так, будто знает, что нужна её поддержка, её улыбка и рука на плече, от которой мурашки бегут табунами по всей спине. Нельзя им всё равно что-то пробовать. Хоть видит он, что Оля сама не против такого поворота их шутницы-судьбы. Но не может, не может он вот так взять и разрушить остатки комфорта и порядка в этой милой квартире, где каждый предмет говорит, что её хозяйка Оля. Именно так, Оля, не Ольга Кирилловна, не Арефьева, а Оля. Это слишком сближает их, и без того запутанных в отношениях.       Кстати о квартире, Оля проявила небывалую заботу и внимание забрав его с отделения, а после и с его холостяцкой берлоги. Да только видел он, что не просто это забота и внимание, что это почти предложение, и что их танцы вокруг друг друга выходят на свой финальный круг, и что решать нужно будет совсем скоро. Только вот что решать и как это себе вслух произнести он не знал и в помине. Раньше было проще, раньше было легко. Сказать себе, что женат и выкинуть все эти мысли из головы. И нет никакой Оли с глазами цвета васильков, что бегал, собирал маме в поле, пока папа был на очередном выезде. И не было никогда этой мягкой улыбки, как у бабушки, которую он помнил лишь в глубоком детстве по её рукам и сказками перед сном. Не было этого детства, так проще. Или сказать себе, что замужем она, вон Арефьев сколько лет с ней, ценит и любит, дорожит. Так думал, пока не пришла новость что всё, в рядах разведенных пополнение. На секунду даже легче стало тогда, как будто кислорода с баллона подышать дали. Опьяняет даже. На секунду. На одно мгновенье, когда успел себе представить, а вдруг. Но секунда прошла и похмелье не заставило себя ждать, такое оно, особенно после сорока. Лежишь трупом на койке после инсульта и не знаешь как не поддаться, как погрубее ответить, чтобы только ушла, чтобы не приходила и глазами своими не смотрела, не жалела такого. Да и вообще... Ну он же грубиян, он мужлан и циник. Ей с ним никак нельзя. Он просто испортит ей жизнь, которая и так была не сахар. А она достойна большего, достойна семьи, детей, свадьбы. А платье на ней было бы красивым... Хотя в сорочке она даже лучше смотрится. Вот же мозг, на секунду зафиксировал из-за поворота и всё, не стереть теперь, не удалить из памяти, будто татуировкой выжгли, прямо под веками, прямо на всю жизнь. Мало ему было своих мыслей и образов, так теперь с этим ещё мириться приходится. А он уже чай не мальчик, по дУшам по два раза на дню бегать. Да ведь только с Олей по другому никак, либо так, либо никак. Вот это "никак" и стало его перманентной задачей. Убедить себя прежде всего, что это лучший и, самое главное, правильный выход для них. Он не должен ломать жизнь Оли, а значит он должен уйти. Уйти он этого всего, что стало до боли похожим на быт и совместную жизнь. Так похоже, что кусочек души, что ныл лишь глубоко, сейчас разросся до размеров всей груди, и отпускать его, Рыкова, никуда не собирался. И с этим нужно было что-то делать.       Остывали только что испеченные блины, дымился чай на сервированном столе, а Паша, тяжело поднявшись с дивана, пошёл будить Олю перед своим первым рабочим днём после выздоровления.