Снова между нами города

— А ты чего здесь делаешь? – наконец спрашивает Миша, прогнав быдловатых оперов из Калининского, окруживших Брагина. — Да генерал приказал всем отделом пройти курсы рукопашного боя, – пожимает плечами Юра, чуть морщась, болит видимо после тяжёлой тренировки непривыкшее к физическим нагрузкам тело. — Вот это очень правильно! Я вас ещё и на стрельбы бы отправил! Брагин только усмехается, не заржавеет, говорит, а Миша смеяться не может, не до смеха ему каждый раз, когда с замиранием сердце слышит, что Юра опять куда-то ввязался. То в Иркутске пулю получит, то в Волкове по лесу ночью, как лань какая-нибудь, побегает, то на переговоры к стрелку пойдёт, то ещё чего-нибудь сделает. Миша не вздохнуть, не выдохнуть не успевает, постоянно с этим Брагиным что-то случается. А поэтому каждый раз повторяет: "Ты думаешь, я догоняю! Понял, Брагин? Ты – думаешь, я – догоняю!" Юра конечно же кивает, как мантру читает, но поступает всё равно так, как сам считает нужным: идёт и на переговоры к стрелку, и убийцу бежит догонять в одиночку, и ещё много чего делает, прежде чем подумать. Миша всё боиться представить тот момент, когда он приедет и не увидит на месте случившегося чуть напряжённого, но живого Юру. Будет там вместо Юры машина скорой помощи, и носилки с чем-то накрытым чёрным. И сирены с их противным воем, и бессмысленные люди, которые положат Шибанову руку на плечо и скажут: "Посмертно повысят и героем сделают, хороший он был следователь, этот Брагин". У Миши Шибанова нет слабостей. У Миши Шибанова нет привязанностей. Есть только Юра, которого потерять больно до вырванного из груди сердца, до самой последней слезы, до последнего вздоха. Да, слабостей у Миши может быть и нет, но есть смысл жизни – Юрий Иванович Брагин.

***

Сначала, услышав об отъезде Юры в Москву, Миша радуется, что тот наконец-то пошёл на повышение, что в Москве у него и карьера, и перспективы, и всё будет, а потом как-то тушуется: это ведь Юрку одного придётся оставить со всеми опасностями его профессии. А значит, шансы поймать шальную пулю у того повысятся в тысячи. "Не скучай, Миша!" – просит Юра и улыбается нежно-нежно, как улыбается только Шибанову. Но Миша не может не скучать, не волноваться, не думать о Брагине каждую чёртову секунду. — Не пропади без меня! — Не пропаду, – обещает Шибанов, хотя знает, что не справится, что сорвётся и двинет в Москву, как только Юра исчезнет.

***

В Питере без Юры холодно и тоскливо. Кажется, всё тот же город, всё те же люди рядом, всё та же работа, но только чувство одиночества и пустая квартира – другие, чужеродные. Питер без Юры неродной, незнакомый, чужой. Питер без Юры будто нарисованный, будто искусственный, будто игрушечный. И Миша без Юры – пустой, слабый, сентиментальный. Они созваниваются через день, дышат друг другу в трубку несколько часов, а сказать ничего не могут, потому что им и без слов всё ясно, слова им будто бы и не нужны. "Целую, Миш", – звучит как обычно нежно и чуть слышно, а Мише плакать хочется каждый раз, после этого "целую". Бегут дни, недели, билет в Москву то появляется на тумбочке в прихожей, то пропадает, а решение приехать никак не принимается. Юра уверяет, что у него всё отлично, что в Москве ему спокойно, что он, конечно, скучает, но волноваться за него не следует. Юра вообще много говорит, но будто не замечает, что Мише в ответ сказать нечего: у Миши всё плохо, у Миши сердце от одиночества и тоски сгорит скоро. — Хочешь приеду, Юр? — Нет, Миш, ты чего, не надо, всё отлично! "Всё отлично", – говорит ему Брагин, когда следит за машиной с подозреваемым. "Целую", – шепчет Брагин и бросает трубку, потому что видит, что подозреваемый собирается уезжать. Миша звонит ему через час, через два и через три, чтобы узнать, как же закончился рабочий день, чтобы услышать родной голос, но натыкается лишь на холодный голос автоответчика. Звонит он и через пять, и через шесть часов, а на седьмом срывается из дома и на всех парах мчится на вокзал. У Миши впервые дрожат руки, Мише впервые хочется кричать, но он не может даже заплакать. Ему хочется верить, что у Юры просто разрядился или сломался телефон, и сейчас он приедет домой и обязательно наберёт Мишу, скажет, что у него всё как всегда отлично и лучше некуда. Но Юра не звонит. В больнице слишком ярко горят белые лампы, слишком шумно ходят люди в белых халатах, и пахнет чем-то противным, медицинским. Пахнет здесь болью и смертью. — Вы родственник? – спрашивают. — Нет, – отвечает хрипло. — Тогда не можем вас пустить, таковы правила. И Миша остаётся в коридоре, глотая несуществующие, казалось бы, слёзы, но только слёзы все у него внутри: в крови, в области сердца и в нервах, из-за которых так дрожат пальцы. Наконец он находит силы позвонить Исакову, чтобы тот связался с начальством Юры и объяснил им всю ситуацию: Шибанова наконец пускают в палату. Кажется, что там ещё холоднее, а больницей пахнет сильнее, чем в коридорах. Кожа у Юры бледная и прозрачная, глаза закрыты, а пепельные губы плотно сжаты. На груди у него повязка: пуля прошла чуть выше сердца. Ещё бы несколько миллиметров вниз, и Миша сейчас бы смотрел на Брагина в морге. Или не смотрел бы, потому что не смог бы себя заставить. Шибанов берёт стул и садится рядом с койкой. За окном медленно падает пушистый снег, сверкают огни предновогодней Москвы, а здесь, в палате, этого будто нет, будто время застыло. Миша не знает, сколько он так сидит, но вдруг резко вздрагивает, когда чувствует слабое касание чужих пальцев. — Миша, – хрипит Брагин и улыбается, — ты приехал. Миша вдруг чувствует, что по щеке что-то сбегает вниз. Слёзы. Он отворачивается, вытирает их украдкой и отвечает чересчур громко: — Ты такой дурак, Брагин, просто невозможный. Тебя ни то что в Москву отпускать нельзя было, тебя вообще никуда пускать нельзя! — Ну Миша, – тянет Юра и продолжает улыбаться, потому что счастлив наконец-то видеть Мишку так близко и рядом с собой. — Дай воды, пожалуйста. — Не дам, – бурчит Шибанов, – не заслужил. Мы же с тобой договаривались: ты – думаешь... — А ты – догоняешь. Я знаю, Миша, прости меня, пожалуйста, я и правда полнейший идиот. У поцелуя вкус странный: солёный, вязкий и немного лекарственный.