Пока не пробило полночь

      Когда ещё мир меняется так поразительно, как в канун Нового года? Издревле это был особенный рубеж, когда грани миров становятся… Чуточку тоньше. Совсем немного.       Ровно настолько, чтобы свершилось одно маленькое чудо…

***

      Блум спала неспокойно. Бормотала и ворочалась во сне. Порывалась проснуться или превратиться, но была не в силах сделать хоть что-то. Уже третий год она праздновала Новый Год по календарю Магикса, но Рождество — земное, чудесное и родное не оставляло её. В её сне яркие традиции Магикса мешались с искрящимся снегом Земли — о, как ей не хватало снега и запаха хвои! — и что-то очень древнее, неясное и могущественное, как танцы первых людей у костра, огнём плясало в её душе. Казалось, ей слышались барабаны и бубны и чьи-то порывистые крики, наполненные верой и страстью. Она не могла по-настоящему уснуть, как и не могла проснуться. Близилась полночь.       Тёмным магам тоже порой снятся кошмары. особенно после долгих лет заточения во льдах. Особенно после войны. Перед войной. Во время. Его пронзал сковывающий холод, тысячи игл, отдающихся искрами боли. Потом гремели взрывы. И на него смотрели глаза: одни — пламенные от ненависти и гнева, другие — холодные и ожидающие. Приказывающие. «Умри!». «Сверши!». — Пойдите в бездну!       Он кричит, но только во сне. Его губы остаются сомкнуты в напряжённом жесте муки. Молчать, молчать… И он не может остановить приходящих образов. Бессильный мальчишка, он бежит из холода и тьмы, ставшей чужой. Бежать, бежать, бежать… К ненавистному свету — бежать! Ему не нужно больше тела — дайте только родного тепла. «Отец!» — бессильный звонкий крик разрывает тишину. Он никогда не называл так Дракона вслух — только в робких детских мыслях — когда он научится мыслить — и во снах, не властный над позабытой слабостью.       В конце концов, это только кошмар.       Пробило полночь.              Их разбудил гул старинных часов, которым попросту неоткуда было взяться. Часов и не было. А гул был. Двенадцать. Ровно. Напряжённый скрим шестерней, стон сочленений механизма. Короткий щелчок — секунда.       Они очнулись на опушке заснеженного ельника. Впереди, насколько позволял взор, простиралась заснеженная степь, словно воплощение самой пустоты. Над покровом чуть возвышались редкие сухие стебли, припорошенные снегом, но даже они не могли развеять то тянущее чувство одиночества, что возникало душе от этой картины. Стояла ночь. Её тьма, усыпанная мириадами звёзд на небе и искрящаяся вторящими им снежинками на земле, медленно обволакивала, нежно, как материнские объятья. Сулила покой. Двое стояли, заворожённые, не в силах сдвинуться с места. Не моргая и без единой мысли они смотрели в ночь, на снег и пустоту, на манящее и пугающее совершенство застывших линий. Постепенно и очень медленно они отмирали, и взгляды начинали отображать осознанность мыслей. Мучительно медленно они повернулись друг к другу. Новая волна осознания, и ещё больше — вопросов. Но словно в смоле. Не сделать ни шагу. И где-то на границе сознания слышится мерное тиканье часов. Минута. Две. блум подобралась, сделала рывок. Чуть лучше. Но также невыносимо тяжело. Взмахнула крыльями. Крыльями? Она в превращении. Тело тут же обдало жаром. она сфокусировалась. Сделала шаг назад. Легче? Да. Мысли вдруг поднялись ураганом. Где они? Почему здесь маг? Ловушка? Сон? Что было до? Вечеринка. Сегодня? Первый день нового года по магическому календарю. Должен быть… Она растерянно посмотрела на мага, не замечая, что зависла в воздухе от избытка чувств. Маг посмотрел в ответ. В его глазах удивление мешалось с пониманием, а потом вдруг сменилось суровой обречённостью. — Не сон. — как признание истины. Тихо и пугающе спокойно. — Это не сон, фея. Мы вне своих тел, но это место нам не подвластно. И я не возьмусь сказать, где мы. Но ты ведь тоже слышишь этот шёпот часов?       Теперь он говорил открыто и ясно, обращаясь напрямую, и в наклоне головы, в интонациях и каждом изгибе сквозил опытный актёр и любитель устраивать шоу. Он успел взять себя в руки.        Блум смотрела с недоверием и опаской. Передней был враг. Но посреди чуждого мира этот враг был маняще знаком и почти понятен. А ещё он что-то знал. даже ели это блеф. Даже если ловушка. Лучше так, чем в тянущей пустоте. (Лес неподалёку она почему-то в расчёт не брала, он казался лишь картонной декорацией.) — Да. Я слышу. — Тогда ты в такой же опасности, как и я. Это время существования этого измерения, время, которого нет. Как только снова пробьёт полночь, оно исчезнет, а в месте с ним и мы. Духовные, конечно. Наши тела, словно пустые оболочки, останутся там же, где и были. — Откуда мне знать, что ты не лжёшь? — Рискнёшь проверить? — о сколько лукавства было в этих глазах! Икрящееся и почти родное, оно почему-то придало фее сил. — Нет. Я могу не доверять тебе, но оставаться здесь я точно не собираюсь. — Тогда нам придётся идти. Где-то здесь должны быть врата. Или подсказки. Хоть что-то.       Он уже откровенно лучился азартом. Целый неизведанный мир, о существовании которого он даже не подозревал. Слышал о червоточинах в пространстве, но и представить не мог, что ам окажется за пределами описанной Вселенной. И — что, может быть, было ещё более важно — он был здесь, посреди пробирающего до костей холода, не один. Это несносное рыжее чудо, от которого — Бездна и Дракон! — веет теплом. Совершенное первозданное пламя, а не противоестественная помесь с тьмой, превосходно сжигающая, но никогда не согревающая нормально.       Они как-то выбрали направление. Просто пошли, не слишком сговариваясь по прямой, подальше от неживого леса, пугающе однородного и пустого, за которым, как им казалось, была граница этого мира. Как это выглядит, не хотел знать даже любопытный маг. В какой-то момент идти надоело, и они полетели. потом ещё быстрее. И ещё… Вкруг взлетали и кружились поднятые ими осколки снежинок, но они были единственным, что менялось.Где-то в душе поднимался страх. Где же, где же? они взмывали ввысь и ощупывали пространство магическим чутьём. Пусто… Два часа, три, шесть… Есть не хотелось, и не было усталости, но холод начинал донимать даже фею. Они уже начали говорить и о чём-то перешучиваться. Пустота… Рассвело и снова стемнело. Они успели пережить грань отчаяния, не упав в него, трижды. Шесть вечера. Над пустошью отгорел закат.       Вдруг Блум почувствовала под снегом спящие травы. Жизнь! Она уже и не верила, что получится. Травы, настоящие травы! А там, дальше, между ними копошились жуки и личинки, сновали мыши… Кажется, под землёй мерно сопел крот. — Валтор! — она вскрикнула и с горящими от радости глазами схватила его за рукав. — Валтор, там жизнь! Мы нашли!       О сколько неподдельной детской радости, о сколько тепла и света! Маг замер, поражённый этой картиной, и только потом понял, что значат слова. И даже чужую руку на своей заметил не сразу. Не-холодно. Ему, конечно, ещё не тепло, но уже не-холодно. Это чудо. Самое настоящее, предновогоднее, необъяснимое. Как самый дорогой подарок, как знак благоволения свыше. Не-холодно. Такое ощущение бесконечной свободы и ясности мысли… Не-холодно…       Фея увлекала его куда-то вперёд, упрямо ухватившись тоненькими пальчиками за рукав плаща. Хорошо, что она не оглядывалась и увлечённо о чём-то рассказывала. Кажется, о том, что впереди и вокруг. Они просто плыли по воздуху над заснеженной степью, которая — о чудо! — наконец-то была живой и настоящей. И звёзды в вышине сияли не так чуждо.       Вдруг, на горизонте коротким росчерком показалось зарево. Оно приближалось, становясь чётче и ярче. Послышались звуки. Удары барабанов и бубнов, глухие и звонкие, смешивались с наполненными жаром и верой криками людей. Да! Это были люди. В звериных шкурах, широкие в плечах и с могучими мозолистыми руками. Разгорячённые от танцев и алкоголя, от сытной еды и ощущения праздника. Какой-то мальчишка играл на дудочке, а юноши и девушки выдавали такие движения, что казалось, это невозможно без магии. А магии в них не было почти совсем. Только старый шаман, весь в перьях и бренчащих костях, да несколько его учеников могли хоть как-то быть близки с ней. И вдруг мага и фею заметили. Какой поднялся шум! — Боги! Это Боги явились к нам! Возрадуйтесь, дети огня!       Перед ними склонились в радости и страхе. Боги! На мага и фею смотрели десятки пар глаз, горящих огнём затаённой надежды. А когда Блум спустилась к ним, и попросила подняться, племя снова возликовало и увлекло за собой в круг танцующих и пирующих новоявленных божеств. Вождь подносил им вино, и лучшие сказители пели им легенды и басни. Пьянили танцы и жар костра. Фея была легка и изящна, как никогда, и весело смеялась, как дитя. А Валтор… Он наконец не просто не чувствовал холода — ему было жарко. Нестерпимо, дурманяще жарко, и перчатки, а потом и плащ, полетели куда-то на шкуры, где их посадили.       Весь оставшийся вечер он танцевал с феей, и они оба были живы и свободны как никогда прежде. И от этой свободы, от бубнов и танцев, от песен и легенд не хотелось никуда уходить. Двое словно всегда были здесь… Кто-то с кем-то подрался на пиру, кто-то кому-то изменил, а может, показалось… Они уже судили мелкие распри. Вдвоём, рука об руку, как напарники. И за треском костра, музыкой и голосами они больше не слышали тиканья часов.       Когда танцевать стало совсем невмоготу, а от звуков и пищи уже туманился разум, новоиспечённые боги ушли от торжества, и гуляли под звёздами в тиши новогодней ночи. На душе было легко и радостно, и они уже не помнили, откуда и куда шли. Всё вокруг было сплошным чудом, которого никто не ждал и на которое даже не надеялись, но которое случилось, как случаются все чудеса — просто и ясно, потому что иначе просто не может быть. — Несносная Светлая! — Коварный тёмный!       Они играли в снежки. Богам не положено? Бред. Не отшлифованным, первобытным богам положено всё. Они порочны и живы, как люди, они неотъемлемая часть реальности и жизни людей, как любовь и ненависть, как верность и предательство, как жизнь, как смерть и укрытые снегом побеги. Несовершенные и непредсказуемые, как тлеющие угли в костре — брось в сухую траву, и вся степь займётся огнём. Двумя искрами они летели прочь от костра, кружились и вспыхивали перебрасывались словами и магией. А потом оказались так далеко, что звуки празднества стихли, и сквозь беззаботный смех пробился мерный и тревожный шёпот часов. Их время утекало, и боги вдруг вспомнили, что они были — или есть — лишь фея и маг, снедаемые враждой и страхом неизвестности. Они смотрели друг на друга, и в глазах отражались понимание и печаль. — Я ошибся, Блум, — вдруг тихо произнёс маг, — мы не исчезнем. Только умрём там. И не будет больше ни светлого, ни тёмного Огня. Будет только спящий Дракон, растворившийся в собственном детище. А мы останемся здесь. Вечные — ибо мы изначально лишены тел. — Осталось пять минут. — её голос был ещё тише. — Значит, настало время прощаться.       Они уже знали, что портал откроется прямо перед ними. Есть некоторые преимущества в том, чтобы забывшись, в причудливом новогоднем полусне стать ненадолго богом — начинаешь лучше понимать мир вокруг. В задумчивости они смотрели друг на друга, ещё чувствуя отголоски былой связи, пытаясь понять, куда двигаться дальше.       Когда с сиянием перед ними открылись Врата, а тиканье стало почти надрывным, они снова услышали скрип и стон механизма. Величественно медленно открылись створки, и в темноту новогодней ночи хлынул свет. — Когда мы войдём, окажемся там же, где и были, в своих телах. На той сторонне не пройдёт и секунды, и начнётся отсчёт первого дня нового года. Если останемся, новый год для нас начнётся здесь. В любом случае, обратной дороги не будет.       Перед глазами вдруг пронеслась вся жизнь. Магикс, Гардения, семья, друзья… Перепутанный клубок связей и чувств, пламя битв и побед. И вспомнилось то чарующее чувство принадлежности и единения, которое она испытала здесь. Даже как-то… Привязалась к этим радостным и упрямым смертным. Интересно, сумеет ли старик Дум дожить до весны? А мальчишка с флейтой? Как же его… Кашар! Мысли путались и невыносимо щемило в груди. Всё это пронеслось многоцветным сполохом, а потом она растеряно посмотрела на мага. — Валтор? — Когда? — он вопросительно поднял бровь и заговорщески усмехнулся ей.       И Блум всё поняла. Поняла без слов — по этой улыбке, по лёгкому наклону головы и прищуру. Били куранты. Они гулом отдавались в голове возвещая приближение неизбежности, и времени на размышления не осталось.       Пора.