Хороший племяш

      Вот уже который год из-за работы родителей Пауль был вынужден жить у своего двоюродного дяди по линии отца, Хайко не жаловался, его никто не обижал, его вообще будто не существовало, порой это расстраивало. Но кому пятнадцатилетний мальчик мог поведать о своих горестях? — никому. Родители всегда были заняты, приезжали только по праздникам и то, не по всем, вместе с ними Пауль встречал Новый год и Рождество, иногда они просто так навещали его, но вот день рождения Хайко отмечал как мог, сам, уже третий раз. Он был из тех, кто любил этот праздник, он бы хотел гостей, можно даже без подарков, просто прийти и выпить чаю, но чтобы хоть кто-то сказал эти заветные слова: «Пауль, с днём рождения! Мы тебя любим, ты наш хороший мальчик!», Пауля не угнетали отсутствием будущего, какими-то промахами, как было сказано, его не существовало. «Тилль, смотри что я нарисовал!» — кивок и ни взгляда в сторону Хайко. «Тилль, я песню написал и мелодию придумал! Хочешь послушать?» — кивок, а после первого аккорда «Не сейчас» — без обращения по имени.       Не могло не радовать одно: «Тилль, мне плохо» — «Что плохо? Как плохо? Тошнит? Голова болит? Иди сюда, дай, попробую нет ли температуры. Ты не переживай, щас бахнем таблеток, на крайняк скорую вызовем, всё, нет температуры, пошли, чай в тебя залью, проспишься и всё будет хорошо! Честно говорю!»       После он приобнимая Пауля за плечи, вёл его на кухню. «И вот Хайко, с днём рождения…» — Пауль был единственным, кто говорил себе это. «Тебе одиноко? Мне тоже…» «Быть может я сейчас выйду, а там дядя Тилль приготовил что-нибудь для меня?» «Ну выйди, посмотри». «Я боюсь…» «Чего же?» «Того, что я спущусь, а там ничего нет, ничего и никого…» «Не бойся, подумай, ведь если там есть что-то интересное, то ты не узнаешь об этом, пока не посмотришь сам, согласен? Согласен. Вперёд!» — Тилль? — молчание.       Вдруг Пауль почувствовал запах чего-то жареного и сладкого. Сердце забилось чаще в предчувствии чего-то фундаментально-значимого, будто это что-то сладкое перевернëт его жизнь и направит в лучшую сторону.       На столе стояла тарелка с блинчиками, а рядом лежала записка: «Если выйдешь раньше, чем я вернусь — не трогай, пожалуйста, блины». — Ну ладно, — Хайко сел напротив них и стал ждать.       Через минут сорок открылась входная дверь, по полу потянул холодок, от этого по спине Пауля пробежала стайка мурашек. — Утро доброе, мелочь! — Тилль не называл Пауля по имени, он звал его мелочью или кнопкой. — Не трогал блины мои? Вот и молодец.       Пауль смотрел на него выжидающим взглядом. «Ну вот сейчас! Он повернëтся и «ПАУЛЬ! С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ТЫ Ж МОЙ ХОРОШИЙ, ЛЮБИМЫЙ МАЛЬЧИК!»       Но ничего не было. — Глаза закрой.       Пауль зажмурился. «Сейчас он воткнëт свечку в верхний блин? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» — Открывай!       Как Пауль и думал, свечка есть, а перед ним лежит свёрток из цветной бумаги. — Обычно тебя не трогал, думал ты тут чисто по воле родителей… — Тилль замялся. — А потом понял, что тебе хочется общаться с кем-нибудь и тебе вроде как одиноко, в общем, смотри!       Это оказалась майка с группой «Depeche Mode», Пауль достал еë, развернул и молча уставился в цветную картинку. — Не то? — спросил уже расстроенный Тилль, потом вздохнул и отвернулся, приставив пальцы к губам: сам себе проиграл спор. Ведь был уверен, что мелкого надо было брать с собой.       Пауль тихо подкрался к нему со спины и напрыгнул, зачем-то ещё и ущипнув Тилля. — БЛЯТЬ! — выкрикнул тот, сразу же прикусив язык. — Тилль! Спасибо! Ты лучше всех!!! — Пауль обнимал его, стараясь не заплакать от переполняющих его эмоций.       После позднего завтрака или раннего обеда Тилль спросил: — Пауль, останешься на Рождество?       Глаза Хайко наполнились радостью и восторгом. — Конечно, Тилль!       Они много говорили: Линдеманн извинялся за то, что не обращал на маленького Хайко внимания, он провёл с ним времени, больше, чем родители Хирше, но не дал ему любви, от слова совсем. Ближе к вечеру Тилль предложил Паулю поехать за Рождественской ёлкой.       Пауль не верил во всё, что происходило, вот только утром он думал о своём одиночестве, а теперь с любимым, теперь любимым дядей, едет выбирать ёлку. — Но Тилль, ещё ведь почти месяц… — Давай, давай, садись на переднее сидение!       Спустя несколько минут тишину, нарушил голос Линдеманна: — Знаешь, ты прав. За ёлкой съездим на следующей неделе.       Пауль уже расстроился, но Тилль продолжил: — Поехали в торговый центр? В тот магазин, где я майку тебе купил.

***

       У Пауля глаза разбегались. — Выбирай что-нибудь. — А сколько потратить можно? — Ну ты смотри, выбирай, потом по цене посмотрим.        Через пару часов они вышли с несколькими пакетами в руках. — Давай за едой теперь поедем? — спросил Пауль нерешительно, он боялся разозлить Тилля своей наглостью. — Что хочешь? Пиццу или может роллы? Ел когда-нибудь роллы?       Получив отрицательный ответ он был очень удивлён. «И на что ты детство потратил…» — сказав это, Тилль осëкся. — Я научился играть на гитаре, помнишь, я несколько раз приходил хвастаться?        Линдеманн отвернулся и нахмурился, нет, он не помнил ничего, потому что каждый раз отмахивался от Хайко, не придавая его словам значения.

***

— Вкусно! Вот эти… — Запечëнные? — Да-а-а! Это очень-очень вкусно! — Что, прям вкуснее моих блинов? — прищурился Тилль, улыбаясь. — Нет, ты что?! — посерьëзнел Пауль, — твои блинчики на первом месте. Platz eins!       Пауль умял все роллы и запил зелёным чаем, Тилль смотрел на него и заметно погрустнел. — Пойдëм телевизор посмотрим, — Пауль перевёл напряжённый взгляд на дядю, — если можно, а то поздно…        На часах было начало двенадцатого. — Сплошь и рядом ебучая хуета! — рыкнул Линдеманн, отбрасывая пульт подальше на диван. — Почитаешь мне? — спросил Хайко, присаживаясь рядом. — Есть что? — Ну вот… — Пауль протянул Линдеманну толстую тетрадь в твёрдой обложке. — Это что? — Тилль смотрел то на рукописный текст, то на своего воспитанника. — Сказки. Я их писал, когда было скучно, — потом он тихо-тихо добавил. — И особенно одиноко.       Последняя фраза всё же была услышана Тиллем.        Он стал читать, часто поглядывая на автора, расположившегося у него на коленях.       Линдеманн прочитал один рассказ, после чего отложил тетрадь до следующего вечера.       Смысл прочтëнного был таков:       Однажды, осенним, ранним утром к причалу пришёл парень, ему было тоскливо от чего-то, он сам не знал, почему ему грустно, от осени? От одиночества? Из-за потери родителей? Нет, из-за чего-то того, что никто не видел и не мог понять, и вот он стоит на причале и плачет, он не кричит, просто слёзы стекают по его щекам, обдуваемым ветром. Вдруг показалась лодка, за штурвалом стояла та самая тоска, что не давала юноше покоя, она позвала его с собой, на борту лодки было ещё несколько человек, но все они молчали. Тоска звала: «Заходи в мою лодку, паруса надует осенний ветер, у штурвала станет немая тоска, и вскоре фонарь видно не будет, глаза застилает пелена слёз, иди ко мне в лодку, в конце концов…», но он уже не слушал, он сел к тоске в лодку и…       В конце концов он остался один… — Пауль… Мне так жаль, что из-за меня ты писал подобные вещи… Ведь человек, окружённый любовью, не будет думать о чем-то вроде этого… — Тилль, всё хорошо, — Пауль встал и обнял дядю. — Я не думал о подобном, это мой лирический герой, тоска есть и у меня, но теперь ведь всё хорошо? Всё хорошо…       По прогнозу должен был выпасть снег, но вместо него снова лил дождь, разбушевалась настоящая гроза, и в доме выключили свет. — Это знак, — сказал Линдеманн, укладывая Хайко спать, напоследок он обернулся. — Дядь… Ты уж извини заранее, — Пауль сильно смутился. — Можно мне сегодня с тобой поспать? — Ну… Да, почему нет? — Тилль смутился не меньше.       Линдеманн уже несколько минут пытался понять спит ли Хайко или притворяется? — Пауль, — шикнул он. Хайко тут же распахнул глаза. Значит можно было говорить. — Прости меня за всё. За то, что не показывал своей привязанности, не возил тебя в кафе, не учил играть на гитаре и ни разу не поддержал твои начинания. Я сейчас смотрю на тебя и мне так стыдно… У тебя есть родители, есть я, вроде всё как и должно быть, но, одновременно с этим, ты был почти всё детство одинок, самый тяжёлый период взросления, а ты остался без поддержки… — Тилль, всё правда хорошо. Будь у меня всё как у всех, радовался бы я блинчикам, был бы я сейчас рядом? Ты самый классный дядя, я очень рад, что ты у меня есть.       Спустя несколько минут Хайко добавил: — И я очень тебя люблю. — Хайко, — голос Линдеманна едва заметно дрогнул. Можно было пуститься в лирику, но Линдеманн не решился и перевёл тему. — Ещё раз, с днëм рождения, хороший мой, любимый племяш, я тоже очень тебя люблю, я буду стараться дать тебе той самой, заветной, родительской любви, ты только дай мне шанс! — Конечно, Тилль, и, чтобы ты знал: у тебя отлично получается быть дядькой. Нормальным таким, отличным дядькой, — Хайко усмехнулся.       Линдеманн кивнул и отвернулся, перед этим набросив добрую часть одеяла на Пауля, когда он это делал, Хайко показалось, что на его щеках блеснули дорожки слёз.