Искалеченные

      Вопреки желаниям графа и без его ведома Уильям всё позднее детство жадно глотал книги о тюрьмах и пленах — мемуары, дневники и письма вышедших на свободу узников.       Каждое слово о невозвратимых годах жизни, о вязкой безнадёжности, отчуждению от мира застревало глубоко в его груди.       Особенно напугали размышления, что пять лет заточения — точка невозврата, после которой человек никогда не станет прежним. В шестнадцать, в пятую годовщину приезда к графу, Уильям тайком сорвал в саду сорняк у ограды: одуванчик, и положил на изголовье своей кровати.       Но больше всего Уильяму запомнился совет военопленного, провёвшего в одинокой башне восемь лет:       Если хоть на мгновение усомнитесь в том, что когда-нибудь, пусть нескоро, но освободитесь — вам конец. Животные порывы не дадут телу умереть, пока вас кормят, но с духом вашим проститесь навсегда. Человек, переставший желать свободы — не человек.       С графом каждый день был испытанием веры Уильяма в то, что он — человек. Каждая попытка обрести хоть крупицу самоуправления встречала яростный и вежливый отпор.       Для чего тебе самому идти на рынок? Скажи мне, что хочешь, а я передам слугам.       Уильям, Уильям, порою ты смешишь меня. Для чего тебе ехать на край земли в парк Монсо, когда наш сад так прекрасен?       Я так рад твоему желанию вовлечься в театр. Ты всё же поёшь сносно, учителя не прошли даром. Будет алчно с моей стороны не поделиться этим с миром — пусть даже без меня ты бы продолжал петь похабные частушки с того света. В награду за то, что учителя мало жаловались мне на тебя, даю тебе место в том, чей патрон — я. Уверен, ты не хотел бы работать под кем-то кроме меня, ведь ты так беззащитен в твоём положении… Я позабочусь обо всём.       Дитя моё, жалование певца платят тебе из моего кармана. Ты никогда не распоряжался деньгами сам, вряд ли ты сможешь тратить их благоразумно. После всего, что я уже дал тебе, чего ты ещё можешь желать?       И всё же, поздней ночью, не в силах уснуть, из года в год Уильям вколачивал в себя надежду. Давился ею, терзался, горел — и не бросал.       Но в особняке графа были окна. Были часы. Был воздух и сад, в который можно было сбежать хоть изредка. Были человеческие лица. А потом появился и оперный театр, в котором можно было смеяться, забываясь, с труппой, погладить кота, улыбнуться уборщику, сплетничать об угрюмом Персе — незнакомце, регулярно ошивавшемся в оперном театре, вечной серой тенью стоящим у колонны.       Без этого… Уильям никогда не признался бы в этом себе. Он скорее бы умер. Но без всего этого…       Постепенно он начинал терять себя.

***

      — Не повод ли сегодня для праздника?       Со временем было всё легче читать настроение Эрика по его жестам. Он всегда чуть склонял набок голову, недоумевая:       — Что именно мы должны праздновать?       — Мне казалось, сегодня неделя с тех пор, как мы встретились, — Уильям отвёл глаза, играя застенчивость.       — Вы ошиблись, мой добрый Уильям, — в голосе Призрака звучало умиление, — хотя я рад считать праздником каждый миг, проведённый с вами… Но вы здесь только пять дней.       Уильям замер.       Не может быть.       — Эрик, прошу вас, не шутите надо мной, — он натужно улыбнулся, — не может такого быть.       — Поверьте, я пристально слежу за временем. Ровно пять дней.       К горлу Уильяма подкатила тошнота.       Пять дней… Я думал, я беру слишком мало, говоря, что прошла неделя. Я думал, я здесь дольше. Я думал…       Он покачнулся.       — Уильям, что с вами?       Ледяные, костлявые руки вцепились в его плечи, заставили стоять. Уильям поднял глаза к зияющим отверстиям маски.       Молю вас, дайте мне часы, хотел он сказать. Но слишком хорошо знал, что за этим последует. Зачем, для чего вам. Я сам буду говорить вам время. …да, именно.       — Ничего, милый Эрик, — ещё одна, сотая за день улыбка, — только, прошу вас, если вам нетрудно… Можете иногда сообщать мне, который час? Я слегка теряюсь без этого…       — Если пожелаете.       Подозрение в его голосе должно было бы насторожить Уильяма, напугать. Но что могло быть страшнее осознания, что он перестал различать день и ночь?

***

      — Неужели вы так быстро дочитали «Илиаду»? — вновь недоверие. Уильям только улыбнулся Эрику из-за чашки персидского чая — раны зажили, и ему было вновь позволено брать вещи в свои руки (а об оставшихся шрамах Уильям старался не думать).       В то, что похищенного тобою человека от тебя не тошнит, ты веришь — а в то, что в этой проклятой комнате возможно забыться книгой на многие часы, нет?       — Я просто не мог оторваться, — признался Уильям, сделав глоток, — такой прекрасный слог… Ведь граф не давал мне, в отличие от вас, выбирать, какие истории мне читать.       — Вы больше его никогда не увидите, — раздражился Эрик, — для чего вам его вспоминать?       Уильям быстро опустил чашку, чтобы не выдать дрожь рук, и неловко пошутил:       — Эрик, что вы… Я всего лишь хотел подчеркнуть, насколько вы лучше…       — Я не хочу, чтобы вы вовсе думали о нём, вы слышите меня? — Эрик повысил голос, наклонившись в кресле вперёд, — Он — прошлое, прах для вас!       — Конечно, Эрик, — Уильям чуть склонился перед ним, — я и не думал утверждать обратное. В моей жизни — лишь вы…       С громким сопением Эрик отвернулся.       — Вы хотите услышать, какая часть Илиады — моя любимая?       Тишина стояла столь долго, что Уильям перестал ждать ответа — но всё же Эрик заговорил, не глядя на него:       — Какая же.       — Патрокл и Одиссей. Хотите знать, почему?       — Если почтите меня этим знанием.       — Одиссей хитёр и способен одурачить кого угодно, от царей до простых солдат. А Патрокл — великий воин и верный возлюбленный.       — …это верно, — неохотно оттаял Эрик, — но мне всё же по душе Ахиллес.       — Почему же? — на этот раз улыбка Уильяма была почти искренней — ещё одна буря предотвращена.       — Когда у него отняли любовь, потребовалась сила богов, чтобы усмирить его ярость.       Тон Эрика был так мрачен, так полон желчи. На мгновение Уильям забыл, что перед ним сидит человек.

***

      От этой комнаты я хочу умереть. От этих отвратительных ковров, дымящих светильников, битком забитых книгами стеллажей. От того, что мне не во что переодеться. От органной музыки, которая может играть часами, и неважно — сплю ли я, болит ли у меня голова. Где этот ублюдок вообще достал орган?..       Я ненавижу женщину, что смеётся надо мной каждый день. Одежда так грязна, что почти приросла к коже. Волосы слиплись и чешутся. Чешется подбородок от растущей щетины (Боже мой, у меня ведь ни разу в жизни не было бороды, Даммартен никогда не позволял мне). От еды тошно, и ем я всегда один. Эрик никогда не ест со мной, только наблюдает, будто он не человек.       Я не умру здесь. Я клянусь небом, адом, что не умру здесь. Только не так.

***

      — Могу ли я попросить вас кое о чём, Эрик? — осторожный кивок, — Коснитесь моих волос.       Уильям ждал собственнической хватки, властных поглаживаний. Других прикосновений он не знал. Но Эрик так медленно тянул к нему руку, так содрогались его пальцы, будто он готовился коснуться ядовитого цветка. Даже дотянувшись до головы Уильяма, он не осмелился опустить ладонь на неё — лишь едва провёл пальцами по его осевшим, сальным кудрям.       — Мне нравятся ваши волосы, — признался он робко, — они напоминают мне солнечный свет. Свет, который мне никогда уже не увидеть.       Стало быть, он хочет увидеть свет. Значит ли это, что он хочет жить среди людей? Или это — его метафора для счастья?..       Когда Эрик бережно заправил ему локон за ухо, Уильяму показалось, что он вот-вот надломится.       Предстань он в таком грязном виде перед графом, его бы точно вышвырнули. Граф в своих нескончаемых монологах всё никак не мог решить — на каторгу он хочет Уильяма отправить или обратно в театр мёртвых, если тот сделает что-то ему не по нраву. А Эрик лучился нежностью. Эрик не сторонился его. Принимал его без отвращения…       Потому что он сам не менее грязен, одёрнул себя Уильям. Я не стану, не стану, не стану. Он ничем не отличается от Даммартена. То же чудовище, просто в маске.       — Вы не отодвигаетесь, — уязвимо заметил Эрик, — стало быть, вас не пугают мои касания?       — Конечно нет, Эрик. Но кое-что другое всё же волнует меня.       — Что же?       — Неужели вы не чувствуете? Я не мыл волосы с тех пор, как пришёл сюда, не расчёсывал их. Они скомканы, я чувствую в них колтуны. Я боюсь потерять их, а с ними — вашу любовь…       Рука Эрика отдёрнулась от его лица.       — Как смеете вы, — прогремел он, — как смеете вы считать, что моя любовь — лишь к вашей красоте! Сколько раз повторять вам — я не тот червь, что держал вас при себе, подобно диковинному цветку!       …впервые за долгое время Уильям почувствовал себя готовым расплакаться. Не дать нескольким слезам беззвучно стечь по щеке, нет — всхлипнуть, как ребёнок. Он не смог скрыть дрожь в голосе, когда заговорил:       — Я вовсе не хотел сказать… Я только хотел попросить вас… Дать мне мыло, воды и гребешок… Я просто хотел расчесать волосы…       — Тогда впредь выбирайте слова осторожнее, — отрезал Эрик и направился к выходу. Открыв дверь, он добавил, — я принесу вам то, о чём вы просите.

***

      Я так отчаянно клялся себе, что никогда не почувствую к нему сострадания. Небо, помоги мне сдержать эту клятву. Я не знаю, как быть.       Он заставил мою комнату цветами сегодня. Живыми цветами. Не знаю, сколько они продержатся здесь… Красные гвоздики, красные хризантемы. Красные тюльпаны, красные розы. Единственный цветок другого цвета — незабудки в маленьком горшке. Уходя, он вынул с полки и оставил на столе книгу о языке цветов. Я изучил каждый цветок. Всё одно и то же: любовь, одержимость любовью, истинная любовь, настоящая любовь, признание в любви. Где он только достал все эти цветы…       Он отнял мою и без того мизерную свободу. Я ненавижу его. И всё же со страхом понимаю, что сильнее него никто не любит меня.       Я бы снёс его жестокость, но его забота меня убивает. Он попросил не прикасаться к своей маске — а мою рушит безжалостно.

***

      Борода Уильяма стала длиннее, волоски начали торчать в разные стороны. Оставаясь один, Уильям постоянно цеплялся за них пальцами. Некоторые удавалось выдернуть. Если верить его воспоминаниям о развитии бороды графа, прошло уже две недели.       В отсутствие Эрика он заставлял себя читать, а не лежать пластом. Заставлял себя ходить по комнате, делать физические упражнения. Пытался отодрать стул от пола. В безнадёжности таращился на закрывавшую дверь картину с черепом.       Эрик никогда не давал ему ножей. Когда зажили руки Уильяма, и он начал есть сам, Эрик перестал давать ему и вилки. Подавал ему только холодную еду и напитки. Уильям готов был плеснуть ему в лицо и холодную жидкость, лишь бы выграть те первые мгновения, лишь бы потом убить его…       Но что дальше? Как бы он ни изучал дверь, трогая её, нюхая, припадая к ней лицом, он не мог найти того механизма, что выпускал Эрика — и не мог уследить за тем, как тот выходит, за его непроницаемым плащом.       И желтоглазая женщина всё смотрела на него, смотрела, насмехалась.       Он слишком бдителен. Он не даст тебе убить его. Ты можешь дальше лебезить перед ним за гребешок, за новую рубашку, или можешь наконец быть мужчиной и рискнуть.       Ну же. Попроси его показать тебе дом. Давай.

***

      Третья неделя прошла безоблачно. Уильям почти гордился тем, с каким умением обходил больные темы Эрика. Никакого намёка на графа. Никаких разговоров о прошлом. Никаких намёков на неискренность или слабость любви Эрика. Просьбы — только самые осторожные. Нежности — как можно больше. Прикосновениями они обменивались редко, но лестью Уильям сыпал, как бисером перед свиньёй.       И вот однажды Уильям пошёл ва-банк, в один из проведённых с Призраком вечеров.       Поднявшись со своего кресла и неотрывно глядя в глаза, он подошёл к Эрику. Плавным движением, как с пугливой лошадью, сел на его колено и прильнул к плечу. Для пущего эффекта он даже прикрыл глаза и тихо молвил:       — Эрик…       — Да? — едва слышно отозвался тот.       — Ничего… Просто хотелось сказать ваше имя.       Уильям дал тишине продлиться. Он ждал холодной руки у себя на талии, или на волосах, но ничего подобного не последовало. Эрик вообще не шевелился.       …Будто не верил, что это происходит на самом деле.       Растяпа ты проклятый, хватит. Хватит жалеть его. Эта трепетность, нежность — не тебе. Он любит твою маску, любит того, кем ты стал, чтобы выжить… А тебя? Это жестокое существо, только и думающее, что о себе да о свободе? Кто полюбит такое…       Эта мысль так долго не посещала Уильма, что теперь стала больнее удара. Он не заплакал, нет — слишком давно не проливал слёз. Только сдавленно, сухо всхлипнул и, прежде чем смог себя остановить, уткнулся в плечо Эрика — снося и запах грязного тела, и слой пыли на его пиджаке.       — Уильям, что с вами? — встрепенулся Эрик.       — …я боюсь, что я чудовище, — прошептал Уильям.       — Вы?       — Послушайте, прошу… Я знаю, что вы не любите говорить о моём прошлом, и всё же, послушайте… Я носил маску всю мою жизнь. Истинная моя суть нашла место только здесь. И мне так страшно, что вы отвергнете меня, если вдруг узнаете, что мне пришлось сделать, чтобы не умереть.       Я даже не знаю, что из этого я говорю искренне.       Медленно, осторожно, Эрик обхватил плечи Уильяма руками, а затем сжал мёртвой хваткой. Уильям замер, с трудом вдыхая.       — Вы не знаете, что сделали со мною ваши слова, — молвил Эрик, — не знаете, как близки они мне, Уильям. Не знаете, какой ад я прошёл, какие поступки совершал, чтобы выжить…       — Даже если узнаю, то, клянусь, никогда не оставлю вас.       — Раз так, не заставляйте же меня впадать в гнев, прошу вас. Примите мою любовь и не смейте сомневаться в ней. Поверьте, что я испытываю к вам те же чувства, и будьте спокойны.       Вот он — подходящий для намёка момент, а за намёком — путь к свободе. Уильям призвал на помощь всё своё красноречие.       — Эрик… Мой Эрик… Скажите ведь, это наш дом?       — Разумеется, милый мой.       — И мой тоже?       — К чему вы ведёте? — Эрик снова раздражился.       Да сколько же в этом ублюдке гнева, сил моих нет.       — Ни к чему. Я лишь хотел посмотреть, где мы живём… Только и всего.       Эрик молчал слишком долго. Уильям не стал требовать ответа. Хотел сказать, что примет любое его решение, но решил воздержаться — нечего давать Эрику лишний повод отказаться, он и сам их найдёт. Чуть повернул голову со вздохом и через плечо Эрика уставился в стену.       Краем глаза Уильям видел желтоглазую женщину.       Потрясающе. Ты даже не можешь сейчас напасть на него. Ты воистину гениальный беглец.       Уильям почти услышал её хохот. Высокий и отвратительный.       Я в его хватке даже руки поднять не могу, огрызнулся он. Сама бы что сделала, тупая ты… Дьявол. Я говорю с картиной. Уже три недели говорю с картиной.       Он снова спрятался в плече Эрика. Пусть его объятия душили, пусть он был мерзок, но никто с раннего детства так не держал Уильяма на руках. Его истерзанная одиночеством кожа кричала от этой нежности.       — Я ничего так не хочу, как показать вам мои владения, Уильям, — наконец сказал Эрик, — я знаю, что это невозможно, знаю, что живу мечтами, но я верю, что, будь мир несколько добрее к подобным нам людям… Искалеченным, беспомощным, иным… Мы могли бы быть вместе на земле, подобно мужу и жене.       — Ничего не сделало бы меня счастливее, — выдавил Уильям.       — Но я боюсь, Уильям. В тот, первый день, вы встретили меня почтительнее, добрее, чем кто-либо. Дали мне свою руку. Согласились пойти со мной. А потом вонзили нож мне в спину.       — У вас ещё звенят уши?..       — Временами, — Эрик сжал его сильнее, — и долго болели оставленные вами царапины, но сильнее болела моя душа. Вы даже представить не можете, сколько страданий я испытал, сколько людей отвернулись от меня, предали, бросили. Знаете, что стало с прошлой моей любовью?       — Нет.       — Её звали Мелек. Прекраснее девушки я не видел никогда. Она была незрячей, но нежной ко всему живому. Так сильно любила свою кошку… А я так сильно полюбил её. Ведь она была добра и учтива ко мне, как никто.       Была, любила, полюбил. Уильям едва заметно сморщился, предчувствуя конец этой истории.       Разозлит ли это Эрика?.. Он решил рискнуть:       — Неужели она отвергла вас?.. — молчание, — Эрик. Эрик, мой добрый Эрик… Мне так жаль.       — Да, — глухо отозвался он, — да, она отвергла меня. Она сказала, что скорее умрёт, нежели станет моей невестой.       Умрёт. Вот оно. Уильяму не надо было больше ничего слышать.       Мелек, мягко позвал Уильям, Мелек, если наблюдаешь за нами… Прости, что я лелею твоего мучителя. Прости меня. И прости за то, что скажу сейчас.       — Она была недостойна вас, Эрик, — увещевал Уильям, подавляя отвращение, — вы приказали мне забыть о… нём. Сказали, что он прошлое, прах. Не сделать ли вам то же самое? Ведь я здесь. Я ваш.       — Я так благодарен вам, — сломленно молвил Эрик, и сам прижался лицом к плечу Уильяма, — я так благодарен вам… Свет мой… Прошу вас, не переставайте озарять меня своими лучами…       — Никогда, никогда, — ворковал Уильям, гладя Эрика по спине и снося твёрдый нос его маски, врезавшийся ему в ключицу. Внутренне он повторял:       Прости, Мелек, прости.       После долгого молчания Эрик хрипло сказал:       — Завтра я покажу вам мой дом. Мне нужно обезопасить его для вас.       Уильям кивнул, внутренне язвля: Иначе говоря, отрезать мне пути побега. Какая забота.       — Я благодарен вам и понимаю вас.       Эрик так долго не отпускал его, что Уильям начал опасаться его предложения остаться на ночь вместе. Любыми мерами, любой ценой — но у каждого сердца есть предел переживаний, которое оно может снести за один день. Всё же ему повезло — неохотно, медленно Эрик признался, что должен идти, и отпустил его.       Я так ненавижу, что скучаю по его объятиям. Как молитву, Уильям твердил себе о его преступлениях. Он лишил меня свободы, намеренно отрезает мне любые пути защиты, держит меня в душной комнате, готов разразиться истерикой по любому поводу…       С ужасом Уильям понял, что некоторые обвинения начали терять силу. Лишение его свободы уже не казалось таким страшным — ведь Уильям привык, да и еда была неплоха, да и…       Уильям спрятал лицо в подушку.       Выйти из комнаты. Увидеть его дом. Понять, как он устроен. Завладеть доверием, начать выбираться туда-сюда, сделать это обычаем. Лишь бы выбраться, а там я найду способ…

***

      Там не было ни окон, ни дверей.       Хотелось закричать, завыть, биться головой о стену, пока она не сломается и не откроет проход на волю.       Уильям глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Нет, выход здесь точно был. Эрик ведь не проходит сквозь стены.       Кстати о нём.       — Что вы думаете о моей комнате? И не давит ли вам… Поводок?       Бога ради, Уильям опустил взгляд на кожаные наручники на своих запястьях и тянущейся к рукам Эрика верёвке, не напоминайте мне. Я чувствую себя комнатным псом. Если я слишком сосредоточусь на этом, то просто погибну в попытке вырвать вам глотку.       — Нет, не давит, — Уильям улыбнулся, — спасибо за заботу. Вы ведь помните, что я не в обиде на вас за это, правда? Я виноват перед вами и искуплю свою вину. Вам нужно убедиться, что я останусь.       Эрик кивнул и тревожно повторил:       — Так как вам моя комната?       Что именно? Череп в нише? Гроб? Орган? Ободранные стены? Разбросанные повсюду чертежи?       — Мне она очень нравится, никогда не был в подобной. Только меня кое-что озадачивает…       — Что именно?       — Вы — божество? — Уильям кокетливо повернулся к Эрику и склонил голову набок, — Или, может быть, волшебное создание, которое мне приснилось… Или могучий колдун?       Эрик приосанился, гордо отвечая:       — Уильям, что за вздор. Вы про мои изобретения? Это лишь механизмы, подобные часам. Хотя я часто производил впечатление колдуна.       — Просто иначе для чего вам гроб? — Уильям указал на него связанными руками, — Для кого он?       — Это — моя постель.       Уильям моргнул. Присмотрелся к гробу поближе.       — Без одеяла? Без подушки? …даже простыни?       — Я не привык к удобству.       Рано или поздно мне что, придётся спать с ним там? Мало того что с моим тюремщиком, так ещё и в гробу?       Уильям пожал плечами:       — Как пожелаете. Но я считаю, что вы заслуживаете большего.       — Благодарю вас… Ещё что-то вас интересует?       Осторожно. Не опрометчиво.       — Не так интересует, сколько… Ну, как я уже сказал. Озадачивает.       — Мои изобретения?       — О, обязательно расскажите мне о них позже. Но сейчас — просто я кое-чего не понимаю. Ведь я совсем не вижу здесь входа.       Плечи Эрика напряглись.       — Для чего он вам? — резко спросил он.       — О, мне он не нужен, — заверил Уильям, притворяясь непонятливым, — но вы говорили мне, что отлучаетесь, и откуда-то здесь появляется изысканная еда…       — Вход есть, но он скрыт от глаз. Есть люди, пытающиеся пробраться в мой дом. Я должен быть осторожен.       Отвлечь его, пока не разозлился.       — У вас есть враги? — Уильям испуганно вскинул брови, — Эрик! Вы не говорили мне об этом… Опасны ли они для вас?       — О, не враги, — Эрик чуть смягчился, но тут же раздражился снова, — скорее, назойливые друзья. Один человек однажды спас мне жизнь, а теперь постоянно докучает мне, хотя я просил его не пробираться сюда.       Здесь бывают другие люди? загорелся надеждой Уильям. Что, если однажды я закричу?.. Нет, слишком заметно. Эрик мне этого не простит, а если он подумает, что я отверг его…       — Тогда больше меня ничего не интересует. Кроме ваших чертежей, — ещё одна «обольстительная» улыбка, — прошу вас, расскажите мне о них!

***

      О своих изобретениях Эрик был готов говорить день и ночь. Уильям не пропускал ни одной возможности покинуть с ним комнату, чтобы послушать. Каким бы измотанным он ни был, он всеми силами изображал интерес, кивал, задавал вопросы. Эрик часто смеялся над ними, терпеливо объясняя все мелочи механизмов по нескольку раз.       Граф бы уже раздражился и сказал, что зря тратит время на красивого пустоголова.       Один раз Уильям поел там с ним. Потом второй, третий. И наконец Эрик стал приглашать его есть с ним за его письменным столом. Стал на время еды развязывать ему руки.       Уильям горел надеждой, нетерпением. Всё реже смотрел он на насмехающийся портрет. Пусть прошёл уже месяц, пусть Эрик устроил в честь этого праздничный обед при свечах и сыграл на органе свадебный марш. Он близился к победе.       И вот, наконец, триумфальный рывок.       Войдя к нему однажды, Эрик молвил:       — Я бы хотел показать вам, как изнутри открывается дверь вашей комнаты.       Уильям едва не бросился ему на шею. Едва не расцеловал щёки его маски. Но, боясь, как такая радость будет истолкована, он решил сначала проявить недоумение:       — Я благодарен вам, но для чего?       — В моей комнате — бóльшая часть моей жизни. Я бы хотел, чтобы там был и её свет.       — Эрик, — вот теперь Уильям дал себе броситься ему на шею, — я так ценю ваше доверие… Клянусь, что оправдаю его!       И снова ледяные руки сжали его тисками.       — Я всегда буду рад видеть вас, — прошептал Эрик, прижимая Уильяма к себе.       Дверь открывалась, если раму картины с черепом взять за специальное, без чужой помощи невидимое место, сжать и двинуть в сторону, а затем нажать на спрятанные за нею кнопки в верной последовательности.       — Верхняя, нижняя, левая, нижняя, верхняя, правая, — твердил ему Эрик.       Уильям повторял, зная, что будет помнить эту последовательность, как молитву.       — Благо, как вы запоминаете? — он взглянул на Эрика, — Ещё никогда я не встречал такой лучезарный ум…       Эрик, должно быть, сильно себя ненавидел. Иначе такая наглая лесть не осчастливливала бы его.       Он похитил тебя, он надел на тебя на поводок, обнимая, он давит тебя, как назойливого жука… устало тараторил себе Уильям. С каждым днём все эти зверства казались всё безвреднее. Не оставалось сил на ненависть. Ведь ничего, если я буду просто терпеть его? Я всё равно никогда не полюблю его так, как он хочет…       Уильям ловил себя на том, что расслабляется. Опускает голову Эрику на плечо, пока тот рассказывает, какой механизм может заставить искусственную лошадь бежать рысью, подобно живой.       Снова и снова прячется в его плече, словно ребёнок, ища утешения от боли, которую Эрик же ему и причинил.       Вот только сны его становились всё тревожней.