Искалеченные

      Прошёл подбор певцов, и режиссёр снова взошёл на сцену, чтобы рассказать о новой постановке.       Уильям испытывал дежа вю, устроившись в зале между Сорелли и Жамм и переглядываясь с рабочими.       — У меня неутешительные новости, господа, — провозгласил режиссёр, всё ещё глядя в папку с либретто, — наш театр всегда держал планку качества, но сейчас она, похоже, пошатнётся. Бывают композиторы и писатели, которые годами работают в каморке и выдают непризнанную классику, а бывают выскочки, врывающиеся в мир оперы в алом костюме и ждущие похвалы за посредственность. Главный герой «Торжествующего Дон Жуана» отвратителен. Ему и пафосу его мучений посвящается весь сюжет, о них твердят чуть ли не в каждой строчке, но…       По залу разнёсся безудержный смех Уильяма. На него покосились все, от рабочих сцены до режиссёра — он попытался извиниться, но не смог перестать смеяться.       — Простите, простите, — выдавил он наконец и зажал себе рот.       — Как я уже сказал, — продолжил режиссёр, — главный герой невыносим, а после его встречи с… Я так и не понял, кем, сюжетным двойником? Любовным интересом? История скатывается в абсолютную мелодраму. Песня за песней они говорят друг другу о своей преданности. Того персонажа мне почти жаль, он похож на карикатуру, кажется, что каждое его слово призвано служить Дон Жуану и ничему больше…       Уильям закрыл лицо руками, отчаянно пытаясь не расхохотаться снова. Сорелли осторожно толкнула его локтем в бок. Он, не глядя, похлопал её по плечу и склонился вниз.       — Мсье Густавссон, — не выдержал режиссёр, — если вы знаете настолько смешную шутку, что уже Бог весть сколько не можете успокоиться, то расскажите её, пожалуйста, всем — нам сейчас будет очень полезна разрядка.       — Просто, — выдавил Уильям, — просто вы всё… Точно… Подмечаете, — просмеявшись, он устало вытер губы, — я думаю, нам будут позволены некоторые вольности. Я… Знаком с композитором, он же и автор либретто, думаю, смогу его убедить, что некоторые перемены пойдут на благо.       — Если правда сможете это провернуть, я буду вам по гроб жизни благодарен. Потому что сейчас дела обстоят плохо. Тем не менее, я думаю, мы можем избежать провала при помощи удачной рекламы, добротного вокала и, разумеется, работы нашего оркестра. Музыка в этой опере… — он пролистнул к нотному стану и некоторое время озадаченно смотрел на него, — Своеобразная. Довольно… Интересно сделанная. Но, я думаю, мы справимся, как справлялись всегда.       — Вы уверены? — прогремело из пятой ложи.       Кровь Уильяма похолодела. Дьявол, а я, придурок, ещё смеялся. Конечно же, он сидит и смотрит, как репетируют его творение.       В пятой ложе, поставив ногу на балконную перегородку, возвышался Эрик, белея маской в тени.       — Я боюсь, вы переоцениваете своё мастерство критика, как и свои возможности, — провозгласил он, — я буду рад показать, насколько вы неправы.       Со взмахом плаща он скрылся в ложе.       Уильям сорвался с места:       — Мсье режиссёр, я скоро вернусь.       — Уильям, ты сошёл с ума, — Сорелли попыталась удержать его, но он ускользнул как от неё, так и от Жамм, и направился к выходу.       — Мсье Густавссон, не глупите и сидите на месте, — приказал режиссёр, — я позову охрану и попрошу их присмотреть за нами.       Уильям ускорил шаг и предупреждающе вскинул руку:       — Не делайте этого. Вы усугубите наше положение. Я разберусь сам.       — Каким же образом? Вы на постановке «Ганнибала» едва держались под доспехами из папье-маше.       — Доверьтесь мне.       — Я мог довериться тенору моей труппы — до того, как он пропал посреди репетиций и начал убеждать меня не звать охрану при виде вероятного убийцы нашего коллеги!       Резко остановившись, Уильям обернулся:       — Я рад, что вы так думаете, мсье режиссёр. И всё же я прошу вас доверить мне разрешение этой ситуации. Я могу сделать это бескровно и без привлечения силы.       — Если вы считаете случай, в котором прольётся лишь ваша кровь, бескровным или приемлемым, вы глубоко ошибаетесь, — режиссёр ступил к краю сцены.       Уильям вздрогнул, ошарашенно осматривая его, но, мотнув головой, пришёл в себя:       — Ничья кровь не прольётся. Скажу так — у меня прямая линия переговоров с человеком, который сейчас угрожал вам. Ещё раз прошу вас не звать охрану, но и не уходите никуда поодиночке. Это касается всех.       — Прекрасно. А что делать, если вы не вернётесь?       — Ищите меня, как искали мсье Бюке, но тщательнее — я буду живым.       Не дожидаясь ответа, Уильям покинул зал и помчался к пятой ложе.       — Эрик? — тихо позвал он, встряхивая запертую дверь. Не услышав ответа, он прошёл вглубь оперного театра, оглядывая каждый угол, и, отчаявшись, устремился к гримёркам.       Первым делом открыв свою, он был ошеломлён, увидев Эрика стоящим у зеркала.       — Эрик…       Обернувшись, будто пойманный вор, Эрик на мгновение замер, а затем резко ступил к Уильяму:       — Уже не смеётесь? Вы смотрели, как он поганит мою оперу, и хохотали вовсю! Теперь, готов поспорить, вы пришли просить меня не убивать его. Ведь он так точно всё подмечает, не так ли?       Уильям закрыл дверь и примирительно поднял руки, делая осторожный шаг вперёд:       — Эрик, прошу вас…       — Вы наверняка можете предложить мне сотни перемен на пользу произведению! Что мне убрать, скажите? Вы говорили мне, что моя опера найдёт признание, и, выходит, нагло лгали!       Отчаянно перебирая в уме способы его усмирить, Уильям наконец решился броситься ему на шею.       Эрик ошеломлённо замер, не отталкивая, но и не обнимая его в ответ.       — Простите меня, — тихо сказал Уильям, — я просто не знал, что ему сказать… Я должен был найти слова лучше, слова в вашу защиту, должен был быть смелее… Простите, Эрик. Больше этого не повторится.       Помолчав, Эрик тихо спросил:       — Почему вы засмеялись?.. Если вы правда… Думали защитить меня, думали… То почему вы засмеялись?       Уильям обнял его крепче:       — Я не знал, что делать. Граф научил меня обращать всё в шутку… Особенно мою собственную боль.       — Почему вы не дали мне убить его тогда? Мы могли бы уже быть далеко отсюда.       — А как же ваша опера?       — Что толку, я говорил вам — никто не поймёт вложенной в неё боли!       Оттолкнув Уильяма, Эрик отошёл к углу комнаты.       — Эрик, прошу вас. Дайте мне поговорить с ним. Мы оба прокляты. Думаете, все эти люди не потеряли бы всё уважение ко мне, узнай они о моём прошлом? Я всего лишь научился быть для них приемлемым — так позвольте мне использовать это на пользу вам. Позвольте мне говорить с ним, влиять на него, сдерживать его желание сделать перемены — или обратить его во что-то полезное нам. Эрик, посмотрите на меня, — подойдя к нему, Уильям взял его руки в свои, — я клянусь вам — я искренен только с вами. Для всех остальных я играю роль того, кто им будет приятен. Больше ничего.       Медленно, нерешительно, Эрик посмотрел на него.       — Не смейтесь надо мной больше никогда, — пригрозил он дрожащим голосом, — вы не представляете, какие муки это мне приносит. Никогда.       — Простите меня. Никогда больше. И поверьте, единственная причина, по которой я прошу вас пощадить этого дурака — это то, что найти нового режиссёра в начале репетиций будет крайне затруднительно, и мы можем не успеть к тринадцатому августа. Если бы не это — я бы глазом не моргнул. Эрик, люди глупы и жестоки. Мы с вами знаем это, как никто. Но я — живое подверждение тому, что ваш Дон Жуан может найти отклик в чужих сердцах. Ну же, мой милый.       Поколебавшись, Эрик кивнул.       — Раз вы теперь вернулись в театр, не увиливайте от возможности навещать бедного Эрика, — пробормотал он и, схватив Уильяма за руку, приволок его к зеркалу, — смотрите внимательно.       С облегчением Уильям отметил неизобретательность Эрика — за зеркалом скрывался механизм, во многом похожий на дверь в его комнату. Отличалась лишь последовательность нажатия скрытых за зеркалом кнопок.       — Без вас мой дом пуст, — напомнил Эрик, ступая в промозглый, тёмный проход, — прошу вас, приходите.       — Я приду в воскресенье, — поклялся Уильям, притворяясь, что не хочет отпускать руку Эрика, что неохотно позволяет ей выскользнуть из своей.       Эрик смерил его недоверчивым взглядом, но кивнул.       — Я доверил вам труд всей моей жизни, — укорил он тихо, — позаботьтесь о том, чтобы его не извратили в нечто другое.       Закрыв за Эриком зеркало, Уильям облокотился на него с усталым вздохом.       Даммартен и театр мёртвых готовили меня угождать подонкам, а не вести переговоры между несчастным, просто исполняющим свою работу, и полоумным подвальным гоблином.       Приложив все усилия, чтобы со стороны зеркала было трудно определить, что он делает, Уильям поспешно написал записку. Выйдя из гримёрки, он подул на чернила, чтобы те высохли быстрее, и устремился к сцене.       Подойдя к режиссёру, чтобы принести извинения за внезапный побег, и убедить его, что всё в порядке, он незаметно скользнул записку в папку с нотами и либретто.       Режиссёр прочёл её только по завершению первой «пробежки» по тексту оперы. Она гласила:       Пришлите в особняк графа де Даммартена все ваши жалобы на сценарий, а я презентую их композитору в приемлемом виде. Никогда больше не выражайте их открыто и прямо — для вашего же блага.

Уильям Густавссон

***

      — Арман, помнишь, ты учил меня геометрии?       Даммартен бросил на Уильяма недоверчивый взгляд:       — Я всеми силами пытаюсь это забыть. Ты был ужасным учеником.       — А ты был прекрасным учителем, поэтому, пожалуйста, можешь ещё раз объяснить мне проективные и афинные преобразования? Я слышал, девять лет назад какой-то немец их пересмотрел или что-то в этом духе.       — Уильям, раз ты так устремился в математические науки — в воскресенье, позволь заметить, единственный наш с тобой выходной в неделю, — можешь рассчитать мне, зачем оперному певцу проективные преобразования? А ещё почему ты просишь меня о чём-то после той сцены, которую ты недавно устроил и которую я не хочу обсуждать.       — Ты хочешь сказать, что не можешь их объяснить? — Уильям склонил подбородок на руку, преувеличенно хлопая ресницами.       Подозревая его уловку, Даммартен сощурился, но всё же поднялся с дивана и подошёл к письменному столу.       Стоило ему сесть, Уильям придвинул к нему лист бумаги, неловко протянув руку, чтобы скрыть его от посторонних глаз. На нём было написано:       Подыграй мне. Сегодня мне нужно встретиться с ним в оперном театре — он этого хочет и не привык слышать отказы.       Хмыкнув, Даммартен нарочито вздохнул:       — Итак, Уильям. Не сомневаюсь, что ты уже забыл, что проективное преобразование является взаимно однозначным отображением множества точек проективной плоскости.       Продолжая говорить, он написал свой ответ:       С каких пор тебе нужно моё разрешение на что-либо? Ты явно перестал о нём заботиться — с тех пор, как нашёл способ в любой удобный момент прикончить меня.       — Теперь попробуй сам.       Незаметно вздохнув, Уильям принялся писать:       Собирайся я убить тебя, ты был бы уже мёртв. Отпустить меня сегодня, и дать мне ключ к моей гримёрке, будет в первую очередь полезно для сохранения твоей жизни. Если я не приду, кого, как ты думаешь, он обвинит?       — Ты всё делаешь наперекосяк, — резко сказал Даммартен, выхватывая из рук Уильяма ручку:       Ты просишь меня оставить тебя с ним наедине — после того, что случилось? Не мечтай.       Уильям поколебался прежде, чем отвечать, тщательно взвешивая, что он может и не может говорить.       Зачем наедине? написал он медленно, Пошли со мной охрану. Пусть держатся поодаль, не подают виду, что они со мной, и проследят за мной в театре, а затем доложат тебе каждое слово.       А если он их заметит?       Это их дело — оставаться незаметными. Я буду хорошим отвлекающим манёвром.       Граф окинул Уильяма подозрительным взглядом:       — Что ж, похоже, ты понял материал. Ладно. Сейчас езжай в оперный театр, я забыл там некоторые документы и не намерен никуда подниматься в выходной.       — Разумеется. Я не подведу тебя.       — Уж постарайся.

***

      Уильям был разочарован, но не удивлён, обнаружив, что из-за зеркала гримёрка была видна, как на ладони. Стоя в промозглом проходе, он с издёвкой наблюдал за тем, как Жак и Силестин метались по комнате.       Надеюсь, их не будет в комнате, когда я вернусь. Если вернусь.       В том, что он вернётся, Уильям начал сомневаться довольно быстро. Проход уводил его всё ниже и ниже, а затем привёл в тускло освещённый лабиринт катакомб, где то тут, то там, пробегали крысы, и каждый шаг рисковал быть в лужу.       — Эрик? — позвал он, осторожно продвигаясь вперёд.       Чтоб тебе. «Приходите, только попробуйте не прийти», и не удосужился хотя бы указательный знак поставить. Как я должен понять, куда идти?       Продвигаясь дальше, он мрачно попробовал ободрить себя, что хотя бы увидит, как выглядит вход в эриково проклятое жилище, и, возможно, даже сможет при случае выбраться.       Хотя вряд ли бы я куда-то добрался по этому лабиринту, особенно в моём тогдашнем состоянии. Я по уши в полном…       Земля ушла из-под его ног.       Он упал на твёрдый, укрытый песком пол. Прокашлявшись и отряхнувшись, Уильям встал.       На него смотрели шесть его отражений. Уильям отшатнулся, и те отшатнулись следом. Присмотревшись, он понял, что находился в шестиугольной комнате, где каждой стеной было зеркало. У одного из них стояло безжизненное дерево из железа с единственной ветвью, а, чуть поодаль Уильяма, в песке лежала алая удавка, подобная той, что Уильям нашёл на шее мсье Бюке.       Он вздрогнул.       — Эрик? — позвал он, — Вы здесь? Я очевидно, не туда повернул. Эрик. Эрик!       А если эта ловушка не присоединена к его дому? Если она устроена так, чтобы криков не было слышно? похолодел он.       Не намереваясь сидеть без дела, он, преодолев отвращение, поднял удавку, забросил её на ветку железного дерева и попытался подняться по ней наверх.       Безуспешно. Его руки были слишком слабы, чтобы подтянуть свой вес, а, стоило ему попытаться упереться в железный ствол, его ботинки соскользнули вниз и он ударился о землю.       Как загнаный зверь, он метался по комнате, пытаясь найти хоть малейшую щель, но смог увидеть лишь механизмы между зеркальными стенами.       Борясь с паникой, Уильям сел на пол и закрыл голову руками.       Через неопределённое время вверху раздался звук открывающегося окна. Уильям посмотрел наверх.       — Из этой камеры нет выхода, — прогремел голос Эрика, — кроме того, из верёвки, что у ваших ног. Это будет вам уроком — не стоит пытаться проникнуть в жилище Призрака оперы. Жаль, что этот урок станет для вас последним…       Уильям смотрел вверх, потеряв дар речи от недоумения. Осознав, что Эрик собирается уходить, он торопливо вскрикнул:       — Эрик! Милый, вы издеваетесь?       — …Уильям?! Как вы здесь оказались?       — Я шёл навестить вас, как и обещал!       — Я ведь- Почему вы не попросили меня провести вас? Вы представляете, что могло с вами здесь случиться? Ничего не трогайте, сейчас я спущусь к вам!       — Поверьте, у меня нет ни малейшего желания трогать эту удавку! — не выдержал Уильям, — И когда вы собирались мне сказать, что у вас в доме есть такое… Очаровательное дополнение?       — Для чего вам было знать? — отозвался Эрик из-за стены, — Я не хотел вас тревожить!       Уильям закатил глаза и пробормотал:       — Что ж, вы прекрасно справились.       Одна из зеркальных стен открылась, и Эрик бросился к Уильяму, в тревоге взяв его лицо в руки:       — Вы в порядке? Как долго вы были здесь?       — Поверьте, по сравнению с двумя месяцами в вашем доме — сущую малость, — огрызнулся Уильям.       Эрик отдёрнулся, будто обжёгшись. Оцепенев от ужаса, Уильям совладал с собой и протянул к нему руки:       — Простите, простите. Я совсем не то имел ввиду. Для меня было раем быть с вами наедине. Просто эта комната… Понимаете?       Эрик кивнул и, схватив его за руку, потащил прочь из комнаты. Проведя Уильяма по ступеням, он отвёл его наверх.       С содроганием Уильям узнал место своего заключения. Оно ничуть не изменилось и пахло всё так же затхло.       На секунду он был уверен, что вернулся сюда навсегда.       Заставив себя сохранить самоовладание, он с притворной радостью осмотрел комнату:       — Я скучал по этому месту…       — Я всё сохранил так, как вы оставили. Может быть, стоило что-то изменить, раз пребывание здесь было для вас такой пыткой.       Уильям взял ладонь Эрика, осторожно поцеловал её:       — Простите меня, я не…       — Я приказал вам не говорить этих слов.       — Как же мне ещё перед вами извиниться? Я просто был взбудоражен из-за той комнаты. Поверьте, если бы ни она, я бы никогда такого даже не подумал.       Эрик мрачно кивнул:       — Показать вам… Одно из моих последних изобретений? Я изрядно на него потратился. Всё чаще я нахожу, что трачусь на людей, которые этого не ценят.       — Эрик, ну полно вам, — Уильям прильнул к нему, обняв за талию, — я люблю вас. Конечно, покажите.       Эрик провёл его в другую комнату (там не стало ни капли опрятнее) и показал ему небольшую ванную за перегородкой, рядом с большим железным баком с водой.       — Эту воду можно нагревать, а затем спускать по этому крану. Это… Для вас. Чтобы вам не о чем было скучать на земле.       Уильям вынудил себя улыбнуться:       — Эрик, я так вам благодарен. Ну же, не дуйтесь, что вы как ребёнок, — он поцеловал щеку его маски, и это смягчило Эрика.       — Что же, чем бы вы хотели заняться? Я сделаю чаю. Вы надолго?       — Думаю, удастся урвать несколько часов. Граф отправил охрану следить за мной, но мне удалось скрыться. Представляю, как они сейчас бегают.       Подозревая, что именно это Эрик хочет видеть, Уильям уютно устроился в его гробу, всеми силами изображая радость быть здесь.       Попивая чай и колыхая ложкой плавающие в нём розовые лепестки, Уильям искал безболезненный способ упомянуть главную тему своего визита.       — Я поговорил с режиссёром, — как можно мягче сказал он, — к счастью, удалось присмирить этого осла. Но одно меня всё же насторожило…       — Что же?       — Моя роль, Эрик. Моё первое появление — в совместном номере с вами… Вернее, с Дон Жуаном. Но ведь зрители не обладают вашими знаниями о сюжете оперы. Как им понять, кто я, для чего я здесь, чего я хочу?       Почувствовав озадаченность Эрика за маской, Уильям едва сдержал усмешку. Прежде чем тот успел разозлиться или возразить, он добавил:       — Это совсем не страшно! Мелочь. Просто добавьте номер, где мой персонаж расскажет о себе, и всё будет в порядке.       — Хорошо. Что бы вы хотели туда добавить?       Вопрос застал Уильяма врасплох.       — Вы спрашиваете меня?..       — Конечно. Ведь сын командора основан на вас. Разве не справедливо будет спросить именно вас о том, что в него вложить?       И как ты это делаешь? Как тебе удаётся заставить меня ощутить себя важным, в центре внимания, как никогда раньше? А главное, почему ты это делаешь?       В моём дерьмовом положении ужаснее всего то, что ты действительно любишь меня. Иногда, криво и искажённо, но любишь.       Уильям прикрылся чашкой чая, чтобы дать себе время на раздумье. Взвешивал, что он хочет и не хочет говорить, какие части своей души приемлемы для Эрика.       Да всё тут приемлемо. Кроме того, что я ненавижу его и надеюсь подстроить его смерть.       — Андрес де Ульоа, — сказал он медленно, — это человек, который отчаянно, больше всего на свете… Хочет свободы. Который готов бороться за неё любой ценой.

***

      — Где ты пропадал? — вскинулся Жак, стоило Уильяму показаться в холле оперного зала, — Мы весь театр обыскали! Граф нам шею…       — Но ведь всё прошло хорошо, не так ли? — спокойно отвечал Уильям, не останавливаясь на пути к выходу, — Встреча проведена, вам, несомненно, есть что рассказать.       — Ты предлагаешь врать графу? — прошипел Жак Уильяму в ухо.       — Иначе вам остаётся признать, что вы упустили меня, — прошептал тот в ответ, поглядывая на Силестина, — потеряете ценную должность, денежную, между прочим. А граф всем уволенным охранникам клянётся, что их никто больше не наймёт.       — Чего ты добиваешься?       — А тебе, прости, зачем? Что бы это ни было — при чём тут вы? Ответственность ляжет всецело на меня. Вы — так, свидетели.       — Чтоб тебе, — пробормотал Жак, — так что мы ему рассказываем?       В особняке графа Силестин и Жак изложили обговорённую по дороге легенду.       — Уильяму удалось мягко подбить его внести в оперу некоторые изменения. Некоторых персонажей убрать, добавить кому-то серой морали. Этот долго ломался, но всё прошло нормально.       Даммартен кивал, слушая историю. Его лицо было непроницаемо. Когда охранники ушли, он окинул Уильяма критическим взглядом и пожал плечами:       — Что ж. Хотя бы какая-то от тебя польза. Хотя, признаться, я не знаю, как над «Дон Жуаном» кто-то мог корпеть всерьёз. Мне кажется, сам Дон Жуан излишне сентиментален. Вечно ноет о том, как ему плохо, и как никто его не спас. По крайней мере в конце они оба умирают.       — Ты думаешь, умирают? — холодно спросил Уильям, — Они поклялись вечно быть вместе и бросились в ад.       — Их низверг туда восставший командор.       — Но бросились они всё же сами. Там об этом есть вроде как целый дуэт. В ней нём ни намёка на то, что они будут страдать. В гуще пепла грешников друг другу будем мы отрадой.       — Могу сказать только одно — каждый видит в этой опере желаемый исход.       Пока не будет поставлена опера, ты всё равно ничего не сможешь сделать, мстительно подумал Уильям. Ты не хуже меня понимаешь, что Эрик устроит, если меня сместят с роли.       Даммартен ответил ему таким же мрачным взглядом, будто спрашивая:       А что будет потом?

***

      В труппе Парижского оперного театра росло напряжение и истощение.       Новому начальнику рабочих сцены было трудно влиться в коллектив. Тень мсье Бюке, чья смерть придала его профессионализму романтический ореол, висела над ним дамокловым мечом.       Репетиции затягивались. Музыка была трудной, в неестественной стилистике, и дирижёр долго спорил с режиссёром о том, как лучше её исполнять.       — Вы — режиссёр, ваше место с актёрами, а не в оркестровой яме!       — Я тоже учил музыку в университете, мне есть что сказать!       — Да, дайте угадаю, вас ещё учили играть на фортепиано в молодости. Я вообще сомневаюсь в вашей компетентности: вы этого несчастного тенора на каждую репетицию таскаете, даже если задействованы исключительно механики. Посмотрите, его уже в сон клонит!       — Я не сплю! — возмутился сидящий в зале Уильям, — Мсье режиссёру я необходим. Я это понимаю.       — Зачем вы тут, при всём уважении?       Уильям бросил выразительный взгляд на пятую ложу.       — Скажем так. Я — особый консультант.       — …я понял вас, — мрачно отозвался дирижёр.       Репетиции время от времени прерывались громогласными указаниями, доносившимися из разных точек театра, но всегда свысока.       — Дон Жуан не пел бы о своей судьбе с такой мягкостью. Где его гнев?       — Не обеляйте короля. Он был чудовищем, пусть Дон Жуан и хотел бы видеть в нём отца.       — Не недооценивайте отвратительность командора де Ульоа.       Каждый раз, когда это происходило, труппа переглядывалась между собой. Чаще всего недоуменные, вопросительные взгляды устремлялись на Уильяма, и тот лишь сокрушённо кивал, безмолвно призывая исполнять рекомендации голоса.       И всё же, вопреки всему, десятого августа была проведена генеральная репетиция, и прошла успешно. В зале присутствовал сам граф де Даммартен, беспечно играя револьвером.       — Он заряжен? — напряжённо спросил режиссёр, сидевший рядом с ним.       Граф вскинул на него безразличный взгляд, а затем поднял дуло оружия.       — Хотите проверить? — спросил он преувеличенно-мягко.       Режиссёр предупредительно поднял руки:       — Ваше Сиятельство. Прошу вас.       Дав пытке тишиной протянуться несколько мгновений, Даммартен засмеялся и убрал пистолет в карман.       — Не бойтесь. Я всего лишь проверял вас и вашу труппу на стойкость. Как видите, никто даже не заметил.       Он нагло врал — каждый актёр заметил в зале блеск оружия, и только железная выдержка и надежда на то, что граф лишь глупо шутит, позволила им сохранить самоовладание.       В конце оперы установленные на возвышении Уильям и Каролюс Фонта, исполнитель роли Дон Жуана, слились в пылком дуэте.       — Ни жаркий ад, ни дьявол сам не станут нам преградой, — пели они, — в гуще пепла грешников друг другу будем мы отрадой. Судный день пришёл сегодня, грянул наш последний час: вместе в пламя, друг мой милый! Прощайте! Помните о нас!       Под взрыв музыки на сцене заметались танцоры и танцовщицы, облачённые в грим и костюмы демонов.       Когда музыка затихла, граф одарил труппу ленивыми апплодисментами.       — По крайней мере это не будет стыдно показать толпе, — воскликнул он, — поздравляю! Вы выполнили свою работу!       Труппа поклонилась.

***

      Ночью, не в силах уснуть, Уильям с содроганием вспомнил наставление Перса.       Попробуйте выстрелить хотя бы раз перед тем, как браться за живую цель.       Понимая, что это бесполезно, и тем не менее не найдя других вариантов (как я должен выстрелить в кишащем охранниками саду?) он взял незаряженный пистолет и вышел с ним в сад.       За мишень он выбрал перекрашенную белую беседку. Расставив ноги на ширине плеч и держа в голове инструкции из письма, он направил пистолет.       И вновь представил на дуле Эрика.       Надавил пальцем на спусковой крючок.       Его рука напряглась до дрожи.       Никогда не наставляйте револьвер, если не собираетесь стрелять.       Нет ничего хуже неуверенности в том, что ты сможешь выстрелить ради спасения собственной жизни.       Издав измученный вздох, Уильям упал на колени и закрыл голову руками.       — Уильям, что вы делаете?       Снова вязкая, обеспокоенная, любящая, сумасшедшая темнота обнимает меня за плечи. И я не понимаю, тащит ли она меня вниз, или я сам бросаюсь к ней.       — Уильям, — задохнулся Эрик, увидев в его руках пистолет, — что вы собирались сделать? Что вы собирались сделать?       — Тише, — мёртво ответил Уильям, — вы поставите охрану на уши. Ничего. Он не заряжен. Я…       Он прикрыл глаза, облокачиваясь на плечо Эрика.       Интересно, так чувствует себя рыцарь, когда рука его устаёт от веса щита, и он просто позволяет ему упасть? Впускает в грудь чужой клинок, как любимого друга?       — Мне нужно убить чудовище, чтобы я смог жить спокойно, — сказал он тихо, — пожалуй, самое страшное чудовище из тех, кого я встречал. А встречал я немало… И вот теперь я не уверен, что смогу. Представляете? Он… Он едва не разрушил мою жизнь до основания. И я твержу себе это, твержу, как молитву — и не могу спустить курок. Каждый мой нерв должен взывать к мести. А я смотрю в его глаза — и вижу пролитые им слёзы. Я не могу не понимать, что на меня бросается израненное, изнурённое существо, которое не знает, как жить среди людей, и видит угрозу в каждом слове. И всё то добро, что этот человек сделал для меня, стоит перед глазами каждый раз, когда я поднимаю револьвер. Было бы гуманнее просто прикончить меня, чем то любить, то мучить.       — Уильям, — спросил Эрик сдержанно, — о ком вы сейчас говорите?       Уильям собрался с силами. Вынудил распахнувшуюся грудь закрыться.       — О графе, о ком же ещё. Я же был к нему прикован большую часть жизни. Хочешь не хочешь, а узнаёшь человека за это время. И тяжело видеть в нём плоскую, отвратительную картинку.       — Вам не придётся поднимать этот пистолет. Я убью его для вас. Если бы вы позволили, это произошло бы ещё раньше, — Эрик обнял Уильяма крепче, — эта опера… Я буду рад успеху. Я буду рад, если снисканная при её помощи слава позволит нам жить, подобно прочим людям. Но всё же мне невыносимо видеть, как вы страдаете. И для меня самым знаменательным событием этого дня будет увидеть, как человек, что пытал вас столько лет, умирает.       Уильям зажмурился.       — Я не знаю, — выговорил он с трудом, — как описать то, что я к вам чувствую. Надеюсь, смогу это выразить это через музыку.       — Хотите, я заберу вас к себе? Вы можете остаться у меня до представления.       — Боюсь, граф этого не поймёт, — А моё сознание этого не выдержит.       Судьба Эрика решилась на пути к дому, пока он провожал Уильяма.       Уильям как можно старательнее и ярче представлял, как Эрика пытают, держат в темнице и убивают. Он надеялся, что, если изнасилует своё сознание достаточно, сможет смириться с этими картинами. Что они перестанут причинять боль.       И у стены дома он понял, что сдаётся.       — Завтра я попытаюсь приехать в театр, — сказал Уильям глухо, — но я не смогу зайти к вам. Я передам капельдинеру письмо, и она оставит его в пятой ложе. Прочтите его, пожалуйста.       — Уильям, скажите, что вы не собираетесь делать что-то безрассудное, — Эрик сжал его плечи, — как бы плохо ни было вам сейчас, это закончится. Если вы скажете — прямо сейчас.       — Нет-нет, поверьте, я ни за что не хотел бы сейчас расстаться с жизнью. Но это действительно важное письмо, — Уильяма осенило, — в нём я опишу мои чувства к вам, словами, которые не могу сказать вслух.       — Я… Я буду очень тронут.       На прощание, осознавая, что он собирается сделать, и что это разобьёт Эрику сердце, Уильям решил одарить его.       Глупее решения я ещё не принимал.       Мягко приблизив его к себе за плечи, Уильям прижал свои губы к губам маски Эрика.       Тот замер, будто его ударили по голове.       Погладив его маску и не дожидаясь ответа, Уильям скрылся в доме.       Оставшись наедине с собой в одной из гостевых спален, Уильям дал себе упасть на пол и беззвучно закричал.       Наш режиссёр забыл упомянуть другое значение трагедии. Герой ломает себя, осознаёт это, и не в силах остановиться.       Собравшись с силами, как узник, ведомый на плаху, Уильям кривым почерком написал письмо и смог послать его утром в театр, пользуясь отсутствием Даммартена — тот уехал в театр решать некоторую бумажную волокиту.

***

      — Я не понимаю, почему нужно было привлекать к этому меня, — раздражённо говорил граф мсье Полиньи, — вам платят изрядные деньги, чтобы меня этим не беспокоили.       В этот момент из пятой ложи раздался душераздирающий крик.       Прибежавшие туда директора, граф и охрана обнаружили ложу пустой. Лишь на столике между сиденьями лежал пустой, раскрытый конверт.