Искалеченные

      — Уильям, ты не представляешь, что сегодня произошло. Я надеюсь, вся эта канитель с Призраком скоро закончится, иначе…       Граф де Даммартен замер, обнаружив окно своей спальни распахнутым.       Всю дорогу дождь хлестал по его карете, и он был отнюдь не рад видеть на полу лужи, а своего воспитанника сидящим в кресле у окна и курящим одну из его сигар накануне премьеры одного из самых рискованных проектов его театра.       — И как ты собираешься мне это объяснить? — спросил он, звучно роняя на пол рабочий портфель, — Уильям, рано или поздно я восстановлюсь, и ты поплатишься за всё, что сейчас творишь.       Уильям обернулся, и граф шарахнулся от его взгляда — мёртвого, безнадёжного. Такие взгляды он видел в военной академии, у юнош, которых силой послала туда семья и которые потом вешались или стрелялись.       — Уильям, что с тобой?       Уильям, не отводя глаз, затянулся сигарой и закашлялся, выдыхая дым.       — Я его отпустил, — хрипло сказал он.       Даммартен прошёл вглубь спальни, с грохотом захлопнул окно и вырвал сигару из его рук.       — У тебя главная роль. Ты не имеешь права испортить свой голос накануне выступления. Ты должен спать не менее восьми часов, а уже почти ночь на дворе. Кого ты отпустил?       — Эрика, — Уильям откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза, — я рассказал ему всё. О засаде, о том, что был приманкой для его капкана. И велел ему бежать.       Следующие несколько секунд Арман ошарашенно осматривал его.       — Ты в своём уме? Ты просто… Взял и отпустил убийцу? Своего похитителя? Сколько работы было… Я согласился поставить эту дрянную оперу затем, чтобы поймать его! Это возвысило бы мою репутацию, репутацию театра, до небес, будь он пойман в день постановки! Неважно было бы, насколько дохлый в этой опере сюжетец — люди бы шли на неё толпами, просто чтобы прикоснуться к загадочному! Пятую ложу можно было бы продавать втридорога! И ты…       — Да, я всё это испортил, — безучастно отвечал Уильям, — и что ты теперь со мной сделаешь?       Арман затянулся сигарой, отходя.       — Я даже не представляю. Отослать я тебя не могу, ты потом будешь проклинать меня за это до конца жизни, мне отвратно даже думать об этом.       Уильям коротко, горько засмеялся:       — Действительно, ведь мне в таком случае было бы не за что тебя проклинать. Совсем не за что. Ты думаешь хоть о ком-то, кроме себя?       — Хватит упрекать меня в себялюбии. Хватит. От тебя, сидевшего на моей шее годами, это слышать ещё отвратительнее, чем от каких-то там светских выскочек.       — Или от твоей сестры?       Арман резко обернулся и замер с сигарой в руке.       — Откуда ты…       — Так, догадка.       — …мне кажется, ты сошёл с ума. Останешься сегодня без ужина.       — Пускай.       Глядя на безучастный жест руки Уильяма, свесившейся с ручки кресла, Даммартен почувствовал приближение бешенства.       — Чёрт тебя побери, Уильям, — зажав сигару между пальцами, он размашистыми шагами приблизился к нему и силой развернул кресло на себя, — посмотри мне в глаза.       Уильям повиновался — глаза его были пусты и печальны.       Побуравив его взглядом, граф отступил и закурил снова.       — Ты дрянь, — сказал он бессильно.       — Я знаю, — ответил Уильям хрипло, — я знаю, что я дрянь.       Он склонился и закрыл лицо руками.       Даммартен отвернулся, не желая видеть, как он плачет. Это ослабляло его, теребило что-то в душе.       — Ты знаешь, мне кажется, я проворонил искреннюю дружбу, — пробормотал Уильям сломленно, — я не знаю, как, но Сорелли Дюпон правда не плевать на меня. Это… Я не знаю, как это случилось. Я ничем это не заслужил. Только, — он тревожно вскинулся, — Арман, только не трогай её, пожалуйста. Ей и так нелегко. Пожалуйста, оставь её в покое. Ладно?       Даммартен промочал, глядя в сторону.       — И как он ответил на твоё… Признание? — спросил он, затягиваясь снова.       Уильям горько рассмеялся:       — Я не признался ему в лицо. Я ведь не идиот.       — Ты так уверен?       — Я оставил письмо в пятой ложе.       — А. В таком случае, надеюсь, я тебя обрадую. Я услышал его ответ, — Арман затянулся сигарой, — он ничего не сказал. Просто закричал и сбежал. Я думал, кого-то убивают. Слышал такие отчаянные крики только от слабаков из академии, когда их наказывали.       Уильям сморщился и закрыл лицо руками:       — Я ненавижу всё это. Боже, меня ведь никто не любил — не так. Не с готовностью поставить меня выше чего угодно. Дать мне всё, чего я ни попрошу. Он меня иногда даже называл божеством… Я теперь смотрю в наш сад, не вздрагивая, я перестал бояться тебя — благодаря ему.       — Он тебя похитил, — холодно бросил Даммартен.       — Это не делает легче, поверь. Мне отвратительно, что я к нему всё это чувствую.       — Да уж. Видимо, это у тебя в привычках — питать отвращение к людям, которые дают тебе всё.       Уильям сжался, закрыв руками голову:       — Уйди, пожалуйста.       — Из моей спальни? Сам уходи, если тебя здесь что-то не устраивает. Господи, что ты натворил…       — Между прочим, я спас твою жизнь! — не выдержал Уильям, вскакивая на ноги, — Он собирался убить тебя, и я это предотвратил! Теперь он уйдёт, и…       Под прищуренным взглядом Даммартена он сжался.       — Не собирается использовать сонный газ, да? — процедил Арман, — Ты ведь знал об этом. Наверняка надеялся прикончить нас обоих. Боже, какая же ты двуличная, хитрая змея.       Уильям не двигался.       — Мне надоело. Я не хочу больше держать тебя в своём доме. Я был сломан этот июль, Уильям. И это показало мне всё, что мне нужно знать о тебе. В самый мой уязвимый момент ты напал на меня и едва не убил.       Даммартен подошёл к Уильяму ближе, навис над ним.       — Тринадцатого августа ты выступишь. Безупречно. Ты заставишь эту оперу окупиться — на своей спине всё вытащишь, если понадобится. Будешь вкалывать, как проклятый. А затем я тебя отошлю. На этот раз — точно, и навсегда. Я перетерпел от тебя всё. Попытку сбежать, попытку убить меня — Господи, а ведь я тогда, помнишь? Когда ты попытался прикончить меня подушкой, принял это за детские шалости. Подумал, что ты запутавшийся ребёнок, который сам не понимает, что делает. Ты ведь всегда был таким хилым. Я и не предполагал, какую змею я пригрел у себя на груди. Боже, дрянь. Бездушная, корыстная дрянь. Вернёшься в театр мёртвых, Уильям. Там, где тебе и место.       Он толкнул Уильяма в спину.       — Пошёл пить воду с лимоном, а потом сразу же спать. Ляжешь в гостевой — мне плевать, где, но ты отоспишься положенные восемь часов и не опозоришь меня на сцене. Пошёл.       Спотыкаясь, Уильям проследовал на кухню.       — Меня отсылают, — глухо сказал он повару, не выдержав, — завтра меня здесь больше не будет. Нет… Наверное, послезавтра. Не знаю… Это всё-таки случилось.       Повар смерил его неловким взглядом, выжимая в стакан лимон:       — Ну… Мы все знали, что это рано или поздно произойдёт. Ты всё время играл с огнём.       Уильям покачал головой, горько улыбаясь:       — «Что мертво, умереть не может». «Театр всегда берёт своё, как бы далеко его не заносило»…       — О чём ты?       — Неважно.       Прежде чем уснуть, он вынудил себя не плакать, чтобы не испортить голос.

***

      Над пятым домом на улице Риволи гремел гром.       Хатим ожидал чего угодно в эту ночь, но не Эрика, промокшей, искалеченной птицей врывающегося в его дом. Едва пройдя два шага, Призрак оперы рухнул, упираясь руками в пол.       — Что произошло? — потребовал Хатим, хватая его за плечи, — Ты ранен?       Эрик снял маску, и за ней Хатим увидел больную ухмылку:       — Ранен… Ещё как ранен…       Не в силах больше говорить, Эрик сунул в руки Хатима промокшее письмо и свернулся клубком на земле.       Закрывая дверь, Хатим вгляделся в расплывшиеся чернильные черты, осторожно расправляя бумагу.       — Это от Уильяма? — спросил он, пытаясь осознать прочитанное.       — От кого же ещё…       Ты в капкане, и он почти захлопнулся. Но приманка, заманившая тебя так глубоко, сейчас бросилась промеж клещей, чтобы выиграть тебе время.       Сердце Хатима металось между возмущением и благодарностью.       Тупица. Тупица, каких свет ещё не видывал. Отказываетесь от свободы, которую почти положили вам в руки…       Он ненавидел себя за облегчение, которое испытывал — что неизбежный выбор между спасением чужой жизни и Эриком отстранён, хотя бы немного.       — Я бы на твоём месте послушался его, — сказал он глухо, — если засаду так долго планировали, наверняка она подстроена тщательно. Мсье Густавссон на многое пошёл и многим пожертвовал, чтобы тебе это написать. Тебе нужно принять его жертву и быть ему благодарным.       — Амир-Кабир, ты что, не понял?.. Он не любил меня. Он лгал мне всё это время. Он манил меня с самого начала…       — Я говорил тебе, — не выдержал Хатим, — я говорил, что любовь пленника не может быть искренней!       — Он не был пленником!       — А кем тогда он был?! Ты мне говорил, что он ни разу не роптал, не жаловался. Верно? После первой попытки побега, тогда, в особняке — был вежлив и обходителен, так?       Эрик промолчал.       — Я прекрасно помню, что так. Тогда скажи мне, Эрик — как мог он вести себя иначе? Попытка сбежать провалилась, ты держал его в комнате с дверью, которую мог отпереть только ты…       — Я показал ему, как отпирать её!       — Толку ему от этого, если он не мог покинуть твой дом?! То, что ты никогда не убил бы его — хотя я в этом глубоко сомневаюсь, вспомни Мелек…       Эрик сжался, будто от удара.       — …было Уильяму неизвестно! Он имел все основания полагать, что один неверный шаг — и он будет висеть на потолочных балках, как тот несчастный рабочий! Ты не мог верить ни одному его слову! Увидь же, сейчас, прямо сейчас, другое.       Хатим присел перед Эриком, взяв его за плечо, заставил посмотреть на себя, и потряс письмом перед его лицом:       — Он тебя отпустил. Тебя, человека, который его довёл до потери голоса, а для певца это конец — он отпустил тебя! Вчитайся! «Любовь», написал он! «Я никогда не думал, но — любовь!» Похоже, этот несчастный даже полюбил тебя в ответ!       Эрик потерянно смотрел на письмо, и наконец забрал его из рук Хатима.       — Тогда почему… — пробормотал Эрик, расправляя бумагу, бережно, будто хрупкий механизм, — Если он полюбил меня, то почему предпочёл остаться? С этим себялюбивым чудовищем… Но не со мной…       — Эрик, ты не о том думаешь. Мсье Густавссону просто будь благодарен. Сейчас время думать о том, как вытащить тебя из Франции. Тебе нужно собраться. Вещи, документы тебе найдём, главное — при тебе маска. Ты не можешь вернуться в театр.       — Не могу?       Эрик медленно поднялся на ноги.       — Говоришь, не могу вернуться в театр, где держу всех в страхе? Может, мне ещё и пропустить премьеру моей оперы? Пропустить, как на сцене звенит голос моего Андреса де Ульоа?       — Эрик, не вздумай. Я знаю, что ты задумал. Тебя ударили кулаком, ты хочешь бить в ответ ножом и сжечь всё. Не надо.       — Сжечь? Интересная задумка.       — Эрик, стой, где стоишь. Я не дам тебе навредить ни мсье Густавссону, ни кому-то другому, — Хатим поднял руку к своей голове и отступил на шаг, — и мне тоже. Это я научил тебя метать лассо, Эрик. Я знаю, как из него выбраться.       Эрик чуть повернул голову и посмотрел Хатиму в глаза, вскинув бровь — будто бросая вызов.       Хатиму хватило секунды, чтобы осознать, что это значит, зажать рот и нос и броситься к окну — но Эрик уже закрыл лицо маской и бросил на пол шашку с сонливым газом.       Открыв окно и высунув голову наружу, Хатим задерживал дыхание столько, сколько мог. Он продержался достаточно долго, чтобы услышать уходящие шаги и хлопок двери.       Не дать ему… Любой ценой, не дать ему… Нужно в театр… Предупредить…       Тело взяло своё. Он отнял руку от лица и стал жадно хватать ртом воздух.       Открытое окно не помогло — газ добрался на него, стащил на землю и стянул сознание чёрными путами.

***

      Войдя в комнату Уильяма, Эрик дал маске упасть на пол и сел в кресло, подтянув колени к груди.       Спустя несколько минут молчания он тихо позвал:       — Мам… Мам, ты… Ты здесь?       Эрик бросил осторожный взгляд на портрет женщины и вгляделся в её глаза — такие же, как его собственные.       — Мне всегда было интересно, янтарные у тебя глаза на самом деле, или их приукрасил художник, а они такие же заплывшие и отвратительные, как мои. Я же почти не помню тебя. Ты не хотела меня видеть. Помнишь, как ты надела мне мешок на голову? Я должен был уже забыть, это было так давно… Но я не могу. В нём были только две прорези для глаз. Мне было тяжело дышать. Я хотел тебе сказать, но ты уже ушла. Или просто не ответила…       Эрик обнял себя.       — Он всё-таки оставил меня. Он… Я ничего не подозревал. Я ловил каждое его слово. Он… Если люди, так искренне смотрящие в глаза, так мягко… Касающиеся тебя, могут лгать…       Он встал и, подняв с пола маску, провёл пальцами по искусственным губам.       — Я не понимаю, зачем он это сделал. Этого… Было не нужно. Он должен был тогда понимать, что я и так готов ради него на всё, и всё-таки он решил…       Его плечи поникли, и Эрик прижал маску к груди.       — Я же просил его… Просил не уходить… Я и тебя просил не уходить, — он посмотрел на портрет, — я умолял. Звал тебя, а ты сидела в своей комнате, и никогда не открывала мне дверь. А если и открывала, то проходила мимо — так, будто я был пустым местом. Как я вообще дожил до момента, когда вы меня продали?       Он гневно приблизился к портрету, буравя его взглядом.       — Ты улыбаешься, — процедил он, — такое прекрасное лицо. Волосы. Такая безразличная, надменная улыбка. Смотришь на художника так, будто просто терпишь то, что он тебя рисует, и дождаться не можешь, когда он наконец отстанет. Я же… Я же был твоим сыном. Сколько… Сколько всего не случилось бы со мной, если бы ты просто- любила меня? Не продала бы, как вещь?!       Рука Эрика метнулась вперёд. Он схватил нарисованную женщину за плечо, сжал и рванул холст.       Увидев дыру, которую оставил его удар, Эрик ужаснулся и отступил. В его руке остался обрывок холста, и он неверяще смотрел на него.       — Мелек… — выдохнул он, — Мелек, прости меня… Прости…       Дав обрывку упасть на пол и сжимая изо всех сил маску, Эрик обнял себя.       — Я всё разрушаю. Всё, к чему ни прикоснусь. Даже когда пытаюсь спасти. Чего ещё ждать от… — он взглянул на свою дрожащую, усеянную чёрными пятнами руку, — От чудовища… Короля палачей… Принца фокусников… Была бы ты горда, если бы услышала, как меня называют? Как боятся?       Он усмехнулся, по-звериному обнажая зубы.       — Боятся… Не могу вызвать любовь — так вызову страх… Смертельный ужас… Думаешь, тебе было чего бояться, когда я перевязывал твои пальцы и припадал к твоим ногам? Ты не знаешь, на что я способен…       Эрик пошатнулся. Бессонная ночь взяла своё, и он едва дошёл до кровати.       Повалившись на неё, он некоторое время смотрел в стену, а затем вытащил подушку из-под своей головы, уложил напротив себя, обнял и прижался к ней лицом.