Слёзы смоют боль

      Рёв мотоцикла заглушал мысли, боль, которая рвала душу. Сердце готово было прорвать грудную клетку, сломать кости, вспороть мясо. Оно жаждало вырваться наружу, чтобы, наконец, лишить его обладателя страданий. Харлей был бы рад этому исходу. Он с удовольствием отдал бы всё, лишь бы не чувствовать эту пустоту. Он ощущал себя одиноким. Мотоцикл словно бы издеваясь, шёл ровно, без запинки, будто бы невидимая рука отца вела транспорт, лишь бы сын спокойно добрался до места назначения, вдоволь накатавшись по бескрайним просторам Марса.        Когда электронный ключ считал информацию и легко поддался рукам мыши, Харлей разочаровался. Он до последнего ждал, что мотоцикл отца отвергнет его, даст знать, что его истинный обладатель рядом. Как в детстве — затрещит приборной панелью, включит сигнализацию, если чужой лез туда, куда не просят. Но нет. Этого не случилось. Транспорт спокойно поддался новому владельцу, приветливо заурчав двигателем.        Харлея бесило, как на него смотрел дядя Модо, словно бы сквозь него, он видел отца. Да, Харлей хорошо понимал, насколько сильно напоминал всем Дросселя. Молодому парню хотелось содрать с себя шерсть и кожу, лишь бы не быть живым воплощением рыжего лидера знаменитой тройки. Особенно неприятно было появляться перед сестрой, она вообще не могла смотреть на брата. Сухой воздух душил Харлея, вынуждая делать вздохи чаще положенного, сглатывать очередной ком. Но в мыслях снова и снова жалостливые взгляды: дяди Винни, тёти Терри, дяди Модо, дяди Огонька и...сестры. Наученный родителями, в первую очередь думать о безопасности, Харлей не сводил взгляда с дороги, хотя с радостью бы свернул с пути, специально, на всех парах врезавшись в скалу.       Он остался один.       Эта фраза набатом проносилась в голове, стучала кровью в венах.       Харлей просто не мог показать слабость, он негласно вынужден был взять на себя ответственность — нести фамилию отца через поколения.       Когда мотоцикл уже был рядом с частью, все спали. Харлей был благодарен старшим офицерам, что в этот жуткий день – день похорон, ему дали поблажку приехать в казарму, когда он захочет, несмотря на комендантский час. Пока его определили на Марс, но его уже ждали на корабле тройняшки, скоро ему снова придётся вернутся на крейсер к команде. Харлей бы и сейчас сорвался в просторы космоса, лишь бы быть подальше от раздирающего огня, что рождала в душе горячая земля родной планеты. Но ему нужно было остыть. Таким команде он не нужен — будет лишь обузой. Мотор с лёгкой руки, плавно затих, стоило повернуть ключ. Слаженный механизм спустя столько лет был идеально исправен. Отец следил за мотоциклом не хуже, чем за детьми.       Снова кольнуло в груди.       Харлей пригнал байк в гараж, осторожно накрыл его тентом. В ближайшее время притронуться к мотоциклу он не сможет. Парень вышел на задний двор, поблагодарив Фобоса, что никого нет. Харлей, миновал тренировочную площадку, зашёл за технические помещения и запрыгнул за камни, покрытые мхом, сжался в комок.       Наконец этот долгий день закончен, и он мог спокойно придаться собственному горю в одиночестве. Харлей обнял себя руками и хвостом, вспоминая о тёплых объятиях мамы, которая всегда находила нужные слова, чтобы успокоить буйного сына. В мыслях всплыл образ мудрого отца, который всегда был для детей больше другом, чем родителем, и никогда не ругался, если замечал, что одного из его журналов не хватало. Правда подросток пару раз находил в особо пикантных журналах вложенные листки с посланиями, например:       «Как прочтёшь, не забудь положить на место. И исправь, наконец, двойку, пока мать не узнала».       В сердце тянущей болью отозвались воспоминания о корявых рисунках брата, и его надоедливые приставания поиграть с ним. Харлей с удовольствием бы сейчас вернул всё это, и ни разу бы не отказал Стокеру в его дурацких просьбах. Но отказывать было уже некому. По рыжим щекам полилась влага, впитываясь в шерсть. Волоски неприятно слипались, стягивая кожу, но остановиться не было ни сил, ни желания. Харлей старался не всхлипывать, не шуметь, чтобы не дай Фобос кто-то его услышал.       Сбоку что-то зашуршало, и Харлей испугавшись, тут же замолчал и вскинул голову. Рядом стояла маленькая белая мышка в косынке, пепельные волосы закрывали всю правую сторону её лица. Видный левый глаз алого цвета был обрамлён редкими белыми ресницами. Девушка протягивала маленький платочек Харлею. Из-под длинного рукава мешковатой кофты выглядывали шрамы от застарелых ожогов, шерсть на этих местах так и не выросла.       — Оставь меня, Фил, — кое-как сдерживая всхлипы, но всё же взяв платок, выдавил из себя Харлей.       Девушка молча покачала головой и осторожно перелезла через камни, усевшись рядом.       Харлей чуть обозлённо уставился на наглую мышку, вытерев слёзы. Он и так держался из последних сил перед близкими, считая, что в волне всеобщего горя именно он должен показать свою выдержку, не впасть в безумие, как бы ему этого не хотелось. Но стоило, наконец, выдохнуть спокойно, как к нему тут же пристали. Да еще и местная помощница кухарки, по совместительству уборщица. Да, порой друзья не раз красовались перед молчаливой девушкой, когда тренировались на этом же заднем дворе. Им нравилось, как восхищённо украдкой белая мышка смотрела на молодых офицеров в маленькое окошко кухни. Не раз Фил оказывалась в нужное время в нужном месте: на раздаче передавала сладкое, когда было особенно тоскливо, или могла подбодрить добрым словом, если что-то не получалось. Один раз даже оказывала первую помощь Харлею после особенно жёсткой тренировки. Но никто серьёзно мышку не воспринимал. Она была закрытой, стеснительной и зажатой. Шрамы у девушки вызывали множество вопросов: вся правая рука мышки была сплошным ожогом, под чёлкой пепельного цвета лицо с правой стороны покрыто полосами от лезвия ножа, а хвост купирован. И никто не знал, что действительно произошло с девушкой, лишь могли строить догадки.       — Ну чего тебе?! — наконец не выдержав молчания, рявкнул Харлей.       — Выскажись, — девушка не смотрела на парня, задрала голову к небу, будто бы там были только ей ведомые ответы.       — С чего ты взяла, что мне это нужно?! Вот чего ты вообще пришла, тебя тройняшки послали?! — Харлей подскочил, посмотрел на платок с вышитыми самодельно цветами в своих руках, не решившись отдать девушке его весь в соплях, спрятал в карман. — Почему сегодня каждый ждёт, что я ему душу изолью, а?! Как будто все такие понимающие! Откуда вообще могли бы быть эти сраные грабители? Откуда? Да и вот так вот… маму, папу… Стокера… блять! Родители две войны прошли! Это, чёрт подери, не может быть правдой! — взревел Харлей и со всей силы пнул камень, камень устоял, и парень взвыл от боли, только больше злясь. Парень другой ногой пнул камень, который вздумал ему сопротивляться, ударил кулаком. Потом еще раз и ещё, уже не чувствуя боли. По щекам вновь полились слёзы не то злости, не то обиды, не то…страха…       — Фобос… да я просто не верю! Просто… этого… не может быть! — Харлей продолжал стёсывать об камень костяшки, медленно оседая на землю, трясясь всем телом в рыданиях. Было уже плевать, кто был рядом.       Фил ничего не говорила, молчаливо ожидала, пока волна захлестнёт парня, чтобы наконец открыться, унести страдание за собой на белых волнах скорби. Она подсела чуть ближе, и Харлей тут же уткнулся в заботливо подставленное плечо хрупкой белой мышки, рыдая навзрыд. Парень цеплялся за растянутую толстовку, задыхался. Фил ласково гладила по широкой спине мышь, обнимала, что-то приговаривала. Она не смотрела на парня, только в небо.       — Слёзы смоют твою боль, оставят пустоту, которую потом можно будет заполнить чем-то светлым… — мышка приложилась щекой к рыжим волосам, обняла крепче, будто бы пыталась забрать страдания, что переполняли Харлея, по её щекам тоже покатились прозрачные капли.       — Фил… — голос Харлея после рыданий был хриплым, бесцветным.       — М?       — Ты стричь умеешь?       — Умею, — чуть улыбнулась мышка, вновь смыкая руки на широкой спине парня.       — Спасибо, — прошептал Харлей.