Барду всё известно

В полях Мондштадта дышится невероятно легко, гораздо легче, чем в пропитанном солью воздухе Ли Юэ. Венти улыбается и проводит рукой вдоль лёгких сфер одуванчиков. Одуванчики словно вспыхивают, взметаются, и вверх тянутся лёгкие пушистые семена. Бард знает каждый камень и каждое дерево в окрестностях. Он исходил все дороги и бывал в каждой таверне. Он в курсе всех слухов и сплетен, для него нет секретов в том крае, что он воздвиг собственными руками. Для барда нет тайн и нет загадок, барду всё и так известно. Он берёт в руки лиру и поёт обо всём на свете, о том, что видел сегодня и много веков назад, о том, что случалось и чему только предстоит произойти. Венти вездесущ, словно ветер, поскольку самим ветром он и является. Ему не нужно делать, ему достаточно быть. Делать — суетно и сулит обязанности. Обязанности Венти не любит, поскольку они расходятся со столь милой его сердцу идеей свободы. С обязанностями лучше справляются личности, словно созданные для этого.  — Ты шёл за мной от самого двора Ваншу? — спрашивает Венти. — Вопрос, разумеется, риторический, в отличие от следующего. Зачем? Чем тебя заинтересовал скромный бард, поющий за еду? Сяо садится на камень, снимает маску и смотрит вдаль.  — Почему я однажды был выбран среди желающих получить Глаз Бога? — спрашивает он.  — А почему бы и нет? Ты недоволен? Прости, на самом деле, ничем не могу помочь, тебе ведь известно, что выбор делают не Архонты. Если бы я лично раздавал Глаза Бога всем достойным, у меня бы не осталось времени на это! — он сдувает с ладони семечки одуванчика почти Сяо в лицо и звонко смеётся. — Ты ужасная бука, как и твой старший. Друг друга стоите. Вы оба слишком ответственные. У меня есть такая же знакомая девчушка, проштудировала половину Мондштадтской библиотеки, очень хочет стать рыцарем Ордена Фавония. Глаз Бога у нее, кстати, Гео, и она этим немного расстроена. Интересно, вы бы с ней могли обменяться?  — Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. — отвечает Сяо. Он выглядит раздраженным и усталым, под глазами залегли круги, а плечи опущены. — Ну конечно! Так какие ещё у тебя ко мне вопросы? Задавай любые, даже самые дурацкие, но отвечу я всё равно лишь на те, что посчитаю нужными. Впрочем, вряд ли тебя интересуют старые пыльные истории вроде войн и прочих грустных перипетий. Неактуально для непосредственного участника.  — У меня пока нет к тебе вопросов. И дел тоже нет. — отвечает якша, продолжая смотреть вдаль. Там, на горизонте начинают бледнеть звёзды и вставать солнце. Линия горизонта медленно проступает между морем и небом. Венти всегда любил эти предрассветные минуты, в которые мир словно замирает перед вхождением в новый, полный событий день. Он склоняет голову набок — презабавно, как маленькая птица.  — Будем считать, ты пришёл за душевным отдыхом от дел насущных. Ложись.  — Что?  — Ложись, говорю, спиной в траву, да аккуратнее, там справа беличья потаенка с орехами, не порушь. Сяо послушно ложится и бесконечно долго смотрит в высокое, медленно светлеющее небо. Венти бродит вокруг, суетясь, что-то напевая, собирает ягоды и цветы, делает что-то непонятное, но довольно успокаивающее. Воздух, напоенный ароматом трав, действует одурманивающе, и якша проваливается в дрему, в которой действительно нет тревог и забот, в которой его душу не пожирает порча, не давит долг и не лежат непомерной тяжестью его многочисленные грехи. Сквозь сон он слышит, как Венти кладёт ему на грудь венок из маргариток, а потом начинает играть на лире. — Уже хоронишь? — спрашивает Сяо, не открывая глаз. — Разве что твои печали. — отвечает бард. Он продолжает петь. Радостно, восхищённо, переполненный любовью ко всему этому чистому, рассветному, замечательно новому дню. Сяо слушает, и проникается тем же настроем. Он чувствует себя настолько же обновлённым. Сяо чувствует, что ему не нужно спешить, что гнёт ответственности гораздо меньше, чем он всегда ощущал, что стоит остановиться, расслабиться и отдохнуть. Если уж его Архонт сложил с себя обязательства, то почему Сяо не может позволить себе того же хотя бы сегодня? Венти смотрит на него, и в его взгляде вся безмятежность неба, мудрость веков и лёгкость ветра. Венти буквально есть свобода, её воплощение и суть, и частичкой ее он всегда готов делиться. Даже с закрытым и отстранённым якшей.  — Скажи, почему в твоих руках лира, бард? — всё же задаёт вопрос Сяо. На самом деле, он хотел бы спросить, почему не флейта, но, отчего-то, не посмел, и смысл вопроса немного изменился.  — Лира лишь инструмент. Ты пользуешься копьём для своей службы. Хотя, я уверен, при необходимости ты способен убивать и голыми руками. Мы оба здесь, чтобы очищать этот мир и делать его лучше. Вот только я чуточку больше привык петь, исцеляя души, чем размахивать острыми предметами, изгоняя скверну. Он смеётся, но Сяо знает, что Семеро — не белые овечки, любой из них точно знает, с какой стороны нужно держать меч. Сяо уверен, что с луком Венти даст ему сто очков форы. Якша держал в руках, кажется, любое оружие этого мира, но сроднился больше с копьем. Впрочем, вопрос об оружии слишком агрессивен для этого утра, и Сяо предпочитает помолчать. Венти продолжает петь. Барду прекрасно известно, насколько тяжела доля якши и насколько он устал. Бард не может, да и не хочет брать в руки оружие, чтоб оказать поддержку в долгих сражениях, он не знает даже, как исцелять раны физические. Но барду известно, как врачевать душевные раны своей музыкой. Солнце золотит верхушки разлапистых елей, округа наполняется птичьим гомоном. Якша проникается этим утром настолько глубоко, что его вечно измученная душа наконец успокаивается. Казалось, он больше двух тысяч лет шёл именно к этому моменту — к нежному перезвону струн лиры, к чистому высокому голосу, к свежему ветру и солнечным лучам. Сам Венти ничего не спрашивает и даже больше не смотрит в его сторону. Бард продолжает свою игру, ведь ему и так всё известно.