Истинное отвращение

      В те года я жил в гниющем маленьком домике, который мы с матерью купили на последние деньги и несмотря на то, как сильна была моя ненависть к ней и её привычке заваливать дом разным хламом, тебя я ненавидел больше. Каждый день проходя мимо безжизненного поля ржи, находившегося на пути к дорогому, постоянно заполненному гостями ресторанчику, в котором я подрабатывал уборщиком, я видел твой тощий силуэт в нелепой одежде, наполовину скрытый мольбертом и каждый раз моё сердце пропускало удар от жалости и отвращения. Моя мать всегда говорила, что художники тратят жизнь и силы только на себя вместо того, чтобы быть полезными. Она часто называла вас педиками, убогими. Она никогда не любила искусство. Возможно, потому что у неё не было времени, в отличии от тебя, не вылезать из музеев и театров в выходные дни. Возможно, потому что у неё не было выходных. Но тебе никогда не нужно было беспокоится о настоящей работе — твои родители были безбожно богаты и их деньги были твоими деньгами. Иногда я задумывался о том, что было бы с тобой после их смерти: пошёл бы ты работать на грязную работу как вынужден был я после смерти отца, чтобы добыть жалкие гроши на свои масляные краски? Продал бы свои кисти, чтобы купить хлеба? Считал бы ты меня равным себе, если бы оказался без денег? Но этого бы никогда не случилось — ты был обеспечен до конца жизни. О состоянии твоей семьи ходили легенды, многие люди, отдавшие десятилетия работе мечтали иметь хотя бы треть того, что ты имел в свои бессовестно юные годы.       Из своего огромного особняка в богемной части города ты всегда приходил в ту сточную канаву, которую я звал домом, но тайно мечтал стереть с лица земли. Я не понимал, что ты нашёл в этом грязном, пустом куске ландшафта и почему так часто писал его. Твоё присутствие раздражало меня до зубного скрежета. Иногда мне удавалось встретиться с тобой взглядом, когда ты выглядывал из-за своей импровизированной ширмы — твои грязно-голубые глаза смотрели на меня не читаемо, с какой-то скорбной тоской, ощущающейся на теле жаром костра, порезами дикого шиповника. Я не знал о чём ты думал, рассматривая мою старую, потёртую одежду и неаккуратно остриженные волосы, но глядя на тебя как в зеркало, я видел осуждение.       Когда я шёл обратно после смены ты часто всё ещё был на месте, заканчивая холст и, иногда, в моменты, которые я помню особенно ярко, пытался завести глупый разговор ни о чём, смотря куда угодно, кроме как мне в глаза, придурковато улыбаясь. Я видел в этом чистое ребячество. Думал, ты нарочно отвлекаешь меня, потому что считаешь, что кусок хлеба достаётся всем так же легко, как и тебе – достаточно только приказать слуге. И тогда я не скрывал своего презрения к тебе: издевался, еле слышно оскорблял тебя, прощупывал насколько далеко я могу зайти, перед тем как ты заплачешь будто истеричная девчонка. Иногда мне приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы не подойти к тебе вплотную так, чтобы увидеть тебя невероятно близко, рассмотреть твоё болезненно выглядящее, вытянутое лицо в мельчайших подробностях, чтобы различить тонкие морщинки в уголках глаз, почувствовать твоё мёртвое дыхание, запечатлеть в памяти каждый изгиб твоего тщедушного тела и не выбить из тебя всю дурь. Ты обычно не замечал моих колкостей, продолжая пытаться сохранить свою слащавую маску, стыдливо, пости смущённо, пряча глаза, но я знал, что за всем этим театром одного актёра скрывается только истинное отвращение. И отвращение это было взаимным.       Приходя домой после смены и очищая комнаты от мусора принесённого матерью, мысли о тебе не покидали меня ни на секунду. Я фантазировал о том, что однажды ты окажешься в нашем временном убежище и испытаешь приступ невероятной брезгливости, такой, что тебе захочется плакать от мерзости, окружающей мою жизнь, и в один момент ты перестанешь приходить к границе наших бедных районов, перестанешь завороженно наблюдать за колыханием ржи во время планеров, никогда больше не заговоришь, улыбаясь, в корыстной попытке завести дружбу, и, что самое важное, перестанешь играть со мной в игру, правил которой я не знаю. Но даже несмотря на слухи об ущербности нашей семьи, ты продолжал неумолимо разрушать меня своей извращённой доброжелательностью.       Твой мерзкий образ преследовал меня везде, как бездомный щенок: я видел твои паучьи пальцы в тенях ветвей деревьев, принимал весящую на крючке рубашку за твою ссутулившеюся над очередным бездарным холстом спину, в час бури я слышал твой смех в раскатах грома и улавливал демоническое сияние твоих глаз в назойливых молниях. Я находил твою фальшивую улыбку в звучании композиций Шопена, которые я ненавидел всей душой, но каждый раз продолжал проигрывать вновь и вновь. Моя старая отцовская гитара пела твоим голосом.       В коротких перерывах между уходом за матерью и работой я сам обучал себя наукам, искусству, потому как наша семья не могла позволить себе образование. Я знал, как важно было стать кем-то. Поэтому, когда помимо уборщика я стал подрабатывать официантом в том же ресторанчике за минимальную доплату и стал видеть тебя чаще, я разочаровался в тебе ещё больше. Ты тратил своё время на других богатеньких идиотов, руки которых не знали ничего тяжелее бокала шампанского, в отличии от моих, загрубевших от тяжёлой работы; ты пропивал свою душу по ночам, и я мог видеть, как алкоголь постепенно крошит твою венецианскую маску беспечности, обнажая густую печаль. Люди вокруг тебя были ослеплены твоей сияющей улыбкой, не в силах усмотреть за ней бездну.       Иногда ты задерживался в ресторанчике до самого закрытия и полумрак чёрной фатой скрывал твои острые черты лица, тёплые блики от маленькой настольной лампы падали на твои впалые щёки. Ты выглядел как сошедший с картины античный юноша. Ты был воплощением быстротечности времени и застывшей, вечной красоты. Тогда ты был самой жизнью. И я ненавидел тебя за то, как резко сбивалось моё дыхание, когда ты отрывался от своего бокала и будто бы старался разглядеть мою душу, скрытую слабым человеческим телом своими грешными, тоскливыми глазами. В такие минуты я испытывал животный страх перед тобой. Но наваждение сходило быстро — стоило тебе отвести свой грязный взгляд.       По ночам лёжа на своей жёсткой кровати я возрождал в памяти твой надломленный голос, произносящий моё имя. В тот день ты был безбожно пьян, и я провёл тебя до дома. Ты всю дорогу благодарил меня, сжимая в холодной ладони ткань моей грязной рубашки, но я был поглощён своим сознанием: ты настолько вжился в образ миротворца, что он преследовал тебя даже в бреду. От тебя несло как от бездомного и ты не мог устоять на ногах. Моему сладкому злорадству не было предела: ты — лощёный, праздный, идеальный, зазнавшийся, невероятный — ты полностью зависел от меня. В тот момент я бы мог оставить тебя на милость мелких воришек в тёмной подворотне, бросить захлёбываться в сточных водах, сделать с тобой всё, о чём мечтают развращённые удовольствиями свиньи из богатых домов. Но я не решился ни на что из этого, напуганный возможностью наконец-то разрушить тебя, отвлечённый ощущением твоего костлявого тела, тяжело опирающегося на мою грубую фигуру. Моя ладонь придерживала тебя чуть выше талии и твои рёбра легко прощупывались сквозь ткань шёлковой, тёмной, дорогой рубашки, расстёгнутой на две пуговицы. В моих руках ты был всего лишь хрупкой, говорящей без умолку фарфоровой куклой. Мне приходилось отвлекать себя от этого воспоминания, прокусывая губу до крови. Только так я мог забыть о том, как в пьяном кураже, прижимаясь ко мне теснее чтобы не потерять равновесие, ты рассказывал мне о своей первой выставке, русском балете, поэзии, о мире вне потерянного во времени старого города, о театральных пьесах, которые мне не суждено увидеть. Твои глаза в этот момент горели ярче свечи в кромешном мраке. Свечи, готовой опалить крылья мотылька, подобравшегося слишком близко, будучи заворожённым её гипнозом. Ты выглядел безумно. Как человек изнывающий от жажды в пустыне, наконец добравшийся до оазиса и нашедший озеро, с такой же страстной надеждой, будто в лихорадке ты говорил и говорил, не переставая о вещах, не имеющих никакого смысла. Но твои глаза сияли миллионами звёзд, одаривали меня теплотой раньше неведанной, видели во мне что-то настолько прекрасное, что и русский балет, и невероятные пьесы вместе меркли на моём фоне и я позволил тебе продолжить тонуть в этом глупом монологе. Потому что тонул сам.       Я пытался смыть с себя этот вечер, содрать его как сукровицу на засохшей ране, но ты въелся меня как запах моря въедается в рыбака. Тогда я всё же не вернул тебя домой в целости и в сохранности — казалось, будто бы я случайно унёс в себе часть твоей души. И тогда я думал, чувствуешь ли ты пустоту на месте украденного кусочка? А может быть ты забрал у меня такой же и теперь мы делим души друг друга? Или мы совершили древний магический ритуал, навеки соединяющий двоих? Кровь за кровь. Душу за душу. Я до зубного скрежета и непрошенных, постыдных слёз ненавидел эти мысли. Я жалел, что не могу вырезать своё сердце из груди и жить просто так, без чувств и разрывающей на части непрекращающейся боли. Однажды я бы бросил этот бесполезный орган к твоим ногам, если бы мог, и встретившись с тобой взглядом в последний раз, почувствовал бы наконец обжигающе холодные волны покоя. К сожалению, моим желаниям было не суждено стать реальностью потому, что ты сделал бы это первее. Ты всегда был более решительным в вопросах смерти. Когда я доставал тебя из петли ты слабым голосом сказал, что в смерти нет ничего ужасающего, ведь она является простым фактом. Я дал тебе пощёчину и не говоря ни слова просидел у твоей постели до самого утра. Держа твою руку.       Я уверен — ты думал, что тебе нечего терять. Просто принимать такие мысли за чистую монету, лёжа на мягкой софе в своём огромном особняке, заблудиться в котором проще, чем в лесной чаще. Праздные рассуждения о бессмысленности бытия, художниках-декадентах, собственной никчёмности перед ликом вечности всегда приводили меня в невероятный гнев своей бесполезностью. Ты тратил слова впустую, не осознавая их важности. Меня раздражали твои ищущие, пьянящие глаза, подёрнутые дымкой эмоции, которую я всё никак не мог распознать.       Ты часто приглашал меня к себе и каждый раз я, не находя оправдания, словно мученик, покорно склонив голову шёл навстречу неменуемой гибели. Ты никогда не говорил мне об этом, но изредка замечая себя в одном из множества зеркал я понимал истину. Мы были отражением своей эпохи, её двуликой натуры — вечный праздник, смех сквозь слёзы, плач, разрывающий душу и голод, тянущий работать до конца жизни, теряющей её истинный смысл. Я видел в тебе каждого богача. Ты видел во мне каждого раба. И когда ты умолял меня о чём-то непотребном сияя солнцами глаз, я на секунду забывал о доме, о матери, о жизни города. Я был твоим Богом, встречающим у райских врат. Я решал поплатишься ли ты за свои грехи, сгорая в адском пламени или встанешь вместе с ангельским хором на мою сцену, играя последний концерт.       Каждый раз, когда ты прикасался ко мне я чувствовал, как горит моя кожа. Всепоглощающее сожаление и страдание заполняли моё сознание, но я позволял тебе делать всё, что ты захочешь, потому что моя ненависть была гораздо глубже, чем та, которую обычный человек мог бы почувствовать за всю свою жизнь. Она проникала в самую суть моего естества, разрушала его. Я не мог терпеть твоих искривлённых в болезненной улыбке сухих губ. Я хотел уничтожить тебя, до боли сжать твои тонкие, чёрные волосы, но каждый раз я разжимал подрагивающий кулак прикрывая движение, чтобы взять тебя за руку, переплетая пальцы.       Иногда, просыпаясь в твоём доме, я терялся во времени. Здесь, на этом маленьком островке беззакония, оно тянулось особенно медленно. Мы были маленькими насекомыми, сплетёнными друг с другом в смертном бою, увязшими в смоле миллионы лет назад, чтобы сегодня стать янтарём. Навечно погребённые вместе, увековеченные уродливым камнем.       Вскоре я накопил достаточно денег, чтобы, наконец, отремонтировать крышу обветшавшей лачуги. Я смотрел на блестящие монетки и скомканные купюры находясь в своеобразном трансе. Деньги приносят стабильность, стабильность гарантирует завтра. Завтра — это жизнь. Так вот в чём всё же заключается счастье, подумалось мне. Я в ужасе откидывал эти мысли. Деньги не жизнь, работа не жизнь. Жизнь — это жизнь, она не может быть заключена в маленькой монетке, её нельзя уместить в одно слово. Мать лихорадочно шуршала старыми газетами в углу, моё лицо против воли скривилось. В тот день я купил тебе тонкое, серебряное кольцо. Надев его ты впервые поцеловал меня, тонкими пальцами водя по заросшей щетиной челюсти. Я был самым счастливым несчастным. Начавшиеся дожди сквозь бреши в крыше заливали дом изнутри.       Как-то ночью я взял тебя с собой к маленькому озеру на границе двух миров. Я рассказывал тебе легенды о прекрасных нимфах, кровопролитных сражениях и о древних богах забытого времени, вечно наблюдающих за своими воинственными детьми. Ты молча слушал, иногда тихо посмеиваясь, сжимая мою руку крепче. Моё сердце болезненно стучало о грудную клетку пойманным в тиски зайцем. Что-то разрывало душу изнутри и я знал, что ты чувствуешь то же. Видел по безумным глазам, по тому, как на твоём лице не осталось ни следа от прежней маски. Был только печальный живой человек. Сама жизнь. Поэтому когда ты улыбнулся своей придурковатой настоящей улыбкойглядя мне в глаза я потерял то святое, всё ещё теплящейся во мне. Эту ночь мы провели вместе. Свидетелями были лишь лазурная гладь озера, бескрайний небосвод и бесы-молохи, подглядывающие за нами из густого леса. Лёжа на мокрой траве и смотря на слегка затянутое дымкой облаков рассветное небо, чувствуя твоё спокойное дыхание на своём плече я знал, что моё каменное сердце дало трещину. Следующий день я провёл один, потерянный в омуте сожалений и беззвучного гнева. Ты сломал меня и выстроил на руинах что-то совсем незнакомое.       Тогда ты был противен мне настолько, что моё лицо начинало гореть и ком подкатывал к горлу каждый раз, когда я вспоминал, как впервые увидел твои холсты, над которыми ты работал рядом со ржаным полем, когда мы только встречались взглядами и ты наблюдал за мной словно хищник за своей жертвой. Мне понадобилось немало времени чтобы понять, что ты никогда не писал пейзажи. Ты их ненавидел. Уродливая правда скрывалась в жирном блеске непросохших масляных красок — её лицо было моим.       В последние недели нашего общения ты много плакал. Я никогда не видел этого, но твои красные глаза смотрели сквозь время, заглядывали в самую душу чаще обычного. Я не мог не заметить мелкое подрагивание твоих рук, нервно сжимающих кисть, то, как одержимо ты работал пытаясь отвлечься. Долгие взгляды. Ты будто принимал решение. Я не мог сделать ничего, кроме как не вмешиваться. И держать тебя за руку столько, сколько потребуется. Я чувствовал что ты хочешь что-то сказать, но неведомая сила удерживала тебя от признаний. Вместо этого ты подарил мне свои самые ценные работы. Я не спрашивал почему, боясь услышать ответ.       Всё закончилось так же быстро, как и началось. Однажды, где-то в начале сентября, ты исчез. По городу ходило много разных слухов: кто-то с отвращением говорил, что ты сбежал с любовником-артистом куда-то в Европу; другие шептались о том, что тебе предложили работу над каким-то проектом в Нью-Йорке; были и те, кто переговаривались о том, что тебя посадили в лечебницу для душевнобольных. Я не знал где искать правду, пусть даже очень хотел наткнуться на её проблеск в мерзких историях недалёких людей. Но я знал наверняка, что больше никогда тебя не увижу и камень на душе только тяжелел. Я хотел верить, что сейчас ты действительно работаешь над Нью-Йоркским проектом и умиротворённо пьёшь кофе со своим артистом где-то в Дании — истинно счастливый, воодушевлённый, с глазами, всё так же сияющими чистой морской гладью. Я больше не желал тебе боли. Долгие месяцы неизвестности научили меня честности. Я хотел, чтобы ты был счастлив, чтобы продолжал невзначай появляться в моём одиноком мире. Я хотел держать тебя за руку и следить за тем, как ты одним взмахом кисти дарил жизнь куску ткани. Хотел рассказывать тебе старые легенды и слушать истории из твоей невероятной, такой же несчастной, как и моей жизни.       Я всё так же видел тебя в каждом прохожем, в каждой буре и всё так же продолжал слушать Шопена сдерживая слёзы. Часть твоей души продолжала жить у меня в груди. Я мысленно прикасался к ней каждый раз, когда работа становилась невыносимой, когда я видел твоих знакомых, всё таких же счастливых и беззаботных, продолжающих жить свои жизни так, будто бы ничего не случилось. Ты научил меня наслаждаться, наблюдать, и единственное чем я смог тебе отплатить, это сломанным носом некоего поэта, прокричавшего «Наконец-то!» на слух о твоём исчезновении. Я стал проводить много времени у озера, иногда принося с собой гитару, наигрывал простые мотивы. Тоска по тебе была сродни добровольной пытке. Меня разрывала на части печаль.       Всё продолжало идти своим чередом. Дни сменялись днями, ночи становились холодней. Зимой моя мать умерла от пневмонии, и я похоронил её на оставшиеся после изнурительных часов работы деньги. В полном одиночестве холодного дома я читал старые газеты, которые теперь не находил сил выбросить и твои письма. Я ждал того, что однажды получу ещё одно. Что когда-нибудь ты пришлёшь мне открытку из дальней страны и мои страдания будут кончены. Я надеялся, что однажды ты вспомнишь о том, чьей душой всецело и безвозмездно владел.       Следующим летом блуждая в лесу в поисках дичи я случайно набрёл на высокий мост, скрытый от моей привычной тропинки огромной плакучей ивой. У моста над быстрой, глубокой рекой я нашёл тонкое серебряное кольцо, покрытое толстым слоем дорожной пыли, завалившееся в грубый стык деревянных досок и маленькую пуговицу, отделанную тёмным шёлком. И я понял, сколько всего на самом деле не успел тебе сказать.