В миллионе миль отсюда

Быть звездой очень одиноко. Такова судьба звезды — быть одинокой. Быть единственным источником света на миллионы миль вокруг. Её можно увидеть, увидеть как что-то далёкое, потустороннее, но нельзя прикоснуться. Особенность людей в том, что они рождаются и растут в прикосновениях. Живут прикосновениями с момента рождения до самой смерти. Тёплых рук их матери и отца и, возможно, даже брата или сестры, объятиями или игривым толчком в плечо друга, или более интимными, горячими прикосновениями любимых. Однако у Люмин нет такой роскоши. Она звезда, выкованная из самых прочных и редких элементов вселенной. Создана вручную, чтобы сиять. Вести. Гореть. (И она горит. Горит на погребальном костре, в пламени предательства, горит, когда сгорает Каэнри’ах, горит, когда всё, что они знают, сгорает тоже и превращается в золотой пепел) Она была и всегда будет в миллионе миль от всего и всех. Совершенно одна, чтобы сиять в своём одиночестве. Даже Итер, вторая часть её души, самая ближайшая к ней звезда, всё ещё далеко. Их прикосновения — либо простые объятия, либо не очень игривые тычки в плечо, касания руками, пока они тренируются. Природа звезды — одиночество. Тишина. Изоляция. Люмин сияет, сияет так ярко, что, хоть она всего лишь воин, путешественница, иногда жители её родного мира называют её чем-то святым, чем-то неприкосновенным, недосягаемым. Кто-то благословлён самой Вселенной, благословлён достичь того, чего другие никогда не смогут. Однако за каждым взлётом следует падение. Точно так же, как звезда рождается, она умирает, и часть Люмин умирает вместе с её миром. Никто не догадывается, что даже звёзды могут умирать. Не осознают, что они могут разрушаться изнутри от давления, пока всё не вырвется наружу в виде сверхновой. А затем внезапно все, кого она и Итер знали, подумали о ней как о чём-то испорченном, запятнанном и поглощённом пустотой. На её руках кровь, и Люмин не знает, как от неё избавиться. Природа звезды — изоляция. Люмин изолировала себя даже от Итера. Хранила астероидный пояс, кружащийся вокруг её сердца, постоянно двигающийся и меняющийся. Она позволила себе гореть, позволяя своим силам поглощать, поглощать и поглощать. Белая звезда, горящая, яркая и изолированная. В конце концов, никто не сможет причинить вред звезде, если они не могут прикоснуться к ней, если они ослеплены её светом или сожжены её пламенем. Сила переполняет до самых краёв, сила, способная разрушать миры. Живая, движущаяся, она течёт по её венам, проходит через сердце, достигая каждого уголка её души и тела. Что-то тёмное, что-то испорченное, что-то нечестивое. Люмин ненавидит это, ненавидит, как она горит. А потом… Она была святой, чем-то могущественным. Но лишилась всего, что делало её звездой, когда оказалась в странном, незнакомом мире. Внезапно она превратилась в ничто и никого, кроме как простую путешественницу, разлученную с братом. В Тейвате она что-то значимое, но одновременно с этим она ничего и не значит. Она путешественница, воин и герой. Она звезда, но люди этого не знают. Всё, что они знают, это то, что она путешествует, чтобы найти своего брата.

***

Однажды Люмин молилась. Молилась божествам древности, божествам, которые, по словам народа, создавали вселенную своими руками, ткали покрытое звёздами небесное полотно, видимое с планет, из горящих звёзд ковали стальные лезвия, пряли нити судьбы и будущего. Однажды Люмин молилась. Она и Итер опускались на колени, сцепляли руки вместе и шептали на древнем языке мраморным статуям этих божеств. Они делали статуям подношения цветов и выпечки, а взамен просили благословения, святости, и прощения за тёмную силу, которая течёт под их кожей, потому что на них проклятье, пустотой касающееся самых глубоких уголков их душ. В конце концов, боги — существа, с которыми нельзя связываться. Их силы ещё более великие, чем её собственная, вечно переполняющая её. Это было тогда, когда они были ещё детьми, когда они ещё не жили той судьбой, от которой они не смогут избавиться, ожиданиями, которые они не смогут оправдать. Когда она не сгорала от своей силы. Когда она ещё сияла так, что никто не видел тьмы за её светом. Добравшись до Тейвата, она молится. Она становится на колени перед статуей бога, которого она не знает, и молится о благополучии и направлении к своему брату. В отличие от богов, которым она молилась раньше, этот ответил. Он подарил ей силы ветра, ветра, который привёл её в город, где она встретилась с людьми, встретилась с друзьями. Он является ей в образе барда с широкой улыбкой, с лирой в руке, смехом, как порхание птичьих крыльев, и глазами, как небо над её родным городом. Он отвечает ей сначала как бард, потом как бог, полный силы, как и она. И он смотрит на неё так, будто видит её насквозь, как будто свет не ослепляет его, и всё, что он может видеть — это тьма, которую она тщательно спрятала глубоко внутри себя. Звёздочка, назвал её Венти. Когда он это говорит, его голос полон нежности. Полон чего-то мягкого, тёплого и искреннего, вызывающего мурашки по коже, когда он тащит её в таверну, когда в конце ночи его руки обвивают её плечи, пока она несёт его в рыцарские казармы. Моя дорогая ученица, говорит он, когда праздник цветов, любви и свободы приходит в Мондштадт, и люди разбиваются по парочкам, словно двойные звёзды, в то время как Люмин далеко сама по себе, в уголках целой вселенной, на краю небытия. Однако он составляет ей компанию, словно астероид, застрявший на её орбите на мгновение перед тем, как снова исчезнуть. Этот праздник для него, для бога Мондштадта, но Венти смотрит на неё с такой преданностью, что Люмин задаётся вопросом: кто бог, а кто ученик. Она предлагает ему сесилию, и несколько часов спустя он наклоняется к ней и засовывает ветряную астру ей за ухо, задерживаясь на мгновение, прежде чем отпрянуть, и ночное небо, сверкая, отражается в его глазах. Мой воин, говорит он с грустным взглядом, заправляя ей волосы за уши, когда она сидит рядом с ним под деревом в Долине Ветров, где некогда вознёсся святой. Он обнимает её щёки мягкими руками. Руками не из камня, мрамора или стали, а из плоти, крови и всего человеческого, и его большие пальцы касаются её кожи почти благоговейно, вытирая слёзы, текущие из глаз из-за участи её брата. Венти держит её ласково и осторожно, прикасаясь так нежно, как будто она может сломаться, если он будет не достаточно бережным. Она безмолвно за это благодарна. Она звезда, но в этот момент она чувствует себя треснутым стеклом, хрупким и жёстким, что вот-вот разобьётся. — Я здесь, Люмин, я здесь, — шепчет Венти, прижав губы ко лбу, плотно и тепло. Прикосновение покалывает; она не привыкла к такой… такой заботе. Она так долго обходилась без таких нежных прикосновений, что теперь они были чужими, незнакомыми. Люмин фыркает, крепче сжимая рубашку Венти. Его плащ укрывает её плечи, как одеяло, и пахнет сесилиями и вином из одуванчиков. Его руки лежат на её талии, спине, очерчивая круги на ткани её платья, и она чувствует тёплое дыхание на своей коже. Венти мычит, мягко и тихо, губы медленно скользят по её коже, когда он бормочет слова под безымянную песню. Колыбельная, но Люмин не против. Его песни всегда оказывали на неё успокаивающее действие и быстро погружали её в сон, его руки продолжали обнимать её.

***

Люмин — звезда, а природа звезды — изоляция. Но больше нет. Венти шепчет ей на ухо слова почтения и преданности, на её лице появляется лёгкая улыбка, когда он целует её везде, куда может дотянуться. Её губы, шея, плечо. Губы, пробегающие по коже, мягкие, а зубы оставляют следы на её коже, вызывая слабый стон. Прикосновения нежные — нежные, как он сам, но жгучие, как жидкий огонь, незнакомые и горячие. Это болезненное чувство, немного пугающее, но в то же время она этого жаждет. — Ты очень красивая, — благоговейно шепчет он, улыбаясь, руки обжигают, проходят по её талии и спине трепещущими и лёгкими касаниями, не замирая и оставляя её желать большего. Люмин дрожит под ним, слова звучат в её ушах эхом. Его губы снова перемещаются от шеи к её собственным губам, покусывая кожу. — Венти, — Люмин практически хнычет его имя, как молитву, жар струится по её венам, и она задыхается, когда он всасывает кожу. Она сгорает, но на этот раз не от её проклятья, а от Венти. Она чувствует его ухмылку, и он прижимает к коже ещё один сжатый поцелуй. Одна рука поднимается от её талии к шее, к голове, нежно поглаживая по её волосам. От него пахнет сесилиями и одуванчиковым вином, и это немного подавляет, но в хорошем смысле. — Мой воин, — снова шепчет Венти, губы скользят по её коже, и она чувствует, как тает в его руках, когда он снова целует её, мягко, быстро и нежно, ногтями царапая её кожу головы. Её щёки горят, лицо Венти ярко-розовое, губы красные и слегка опухшие, но его глаза светятся. — Глупый бард, — бормочет Люмин, уткнувшись головой в его шею, и Венти тихо смеётся, проводя большим пальцем по её бедру то ли дразнящим, то ли успокаивающим, либо и тем и другим, нежным и мягким прикосновением. У него всё нежно и мягко, от его кожи до слов и действий, и это очень отличается от её представлений о боге. — Уже поздно, — тихо бормочет Венти ей на ухо, уткнувшись носом, и Люмин кивает. — Поспишь рядом со мной? — так же тихо спрашивает она, потому что он тёплый и успокаивающий, а Люмин устала спать в одиночестве. — Конечно, — говорит он и отстраняется, улыбаясь ей так, будто она что-то святое, и на этот раз Люмин чувствует себя человеком, а не звездой.