Викторика отрицает
Викторика чувствует страх.
Когда молодая, даже совсем уж юная девушка обернулась к двери, коих здесь совсем немного, по её телу пробежали тысячи мурашек, как будто тараканы, ищущие свободу. Свободу ищет и Викторика, девушка, что вынуждена страдать. Одежда скроет всех её тараканов, бегущих по ней, и сравниваемые только что с мурашками.
Викторика сердится, ярко и явно краснея от гнева(не становясь при этом более, чем красной помидориной, ведь, как известно, красный не только цвет страсти, но и крови), но все равно подходит к ручке двери, усиленно тянет, мощно поворачивает, без устали ломает, и наивно крутит. Дверь поддалась сразу же, но ведь наша любимейшая малышка Викторика притворится, что это не так?
У неё по-любому бы получилось, даже если бы она потянула в обратную сторону, но за этой огромной коричневой(или из чего обычно делаются двери?) дверью не было ничего, кроме рук. Были лишь одни руки.
Они потянулись к Викторике, не обращая внимания на вырвавшийся из её бархатных уст крик, исходящий из недр души, она вложила в них всю свою силу и ощущение присутствия страха в нём отпадало от того, как грамотно она выстроила свои вибрации. Вибрации не отпугивали никого, ведь Викторика старалась недостаточно. Её накажут за это.
Всё нематериальное вдруг пропало и лишь молча приобрело вид, вид страданий и боли. Руки были грубы, они хватают Викторику за ногу, прямо сквозь одежду. Удивление на лице Викторики явно давало понять, что она смущена и ненавидит. Теперь одежда не имеет значения, ведь все уже знают, что под ней. Всем действительно всё равно, и это доводит до того безумного отчаяния, которое в груди у маленькой Викторики играет болью. Все думают о ней. Она не хочет, чтобы все знали её.
Руки срывают с её души платье, оно падает позади девушки, прямо так, без застёжечек и связочек, без пуговок и всего, что держало платье на ней. Никто не будет бережно и медленно расстёгивать и изучать каждую деталь, ведь всё уже известно и стандартно.
Им всё нипочём, они смогут вырвать сердце, не используя оружие.
Какое чудо, что Викторика ещё жива.
Руки обхватывают её полностью, держась за всё, что выпирает. Кисти, лодыжки, шея. Выхода, кажется, нет. Они кричат и требуют, чтобы она выкрикивала то, чего не знает, но её маленький разум не мог выдать ничего, кропе «бежать», и слов, что не имеют значения.
Девушка вырывается из рук и резко закрывает дверь. Она бежит куда-то далеко, подхватывая по пути платье и крича. Ей страшно.
Она покидает единственную дверь в этой вселенной. Жаль лишь только, что она полна рук.
Викторика бежит, долго и далеко, но вокруг ничего, кроме пустоты. Её рыдания никто не слышит, но ей и не нужно этого. Боль разразилась среди рёбер, когда она в последний раз всхлипнула и замолчала.
Дальше она бежит в тишине.
Даже не понятно, что у неё под ногами и сколько этого. И вот так, сохранив своё бесполезное платье, она не хочет и не может больше кричать. Вдруг все заглохло, ноги начинают уставать.
Вокруг пусто, больше не слышно даже эха её собственных шагов, будто пустота, наконец, проглотила и этот жалкий звук, сочтя его слишком наглым вторжением в свою вечную, безжизненную тишину. Но ноги продолжают двигаться, потому что остановиться — значит признать, что руки, должно быть, уже здесь, прямо за спиной, вытягиваются, чтобы схватить её за тонкую, дрожащую щиколотку.
Её дыхание, сдавленное и частое, стало единственным доказательством того, что она ещё здесь, в этом месте, где законы физики — всего лишь насмешка. Воздух, который она вдыхала, был густым и тяжёлым, словно сироп из праха и забытых слов. Он не насыщал лёгкие, а забивал их, превращая каждый вдох в борьбу, а каждый выдох — в крошечное облачко страха, тут же растворяющееся в ничто.
Бежать куда? Бежать зачем? Вопросы, острые как осколки стекла, вонзались в её сознание, но разум, затуманенный животным ужасом, отказывался давать ответы. Оставался только инстинкт — примитивный, древний, кричащий одно: «ДВИГАЙСЯ».
И она двигалась. Её босые ноги шлёпали по поверхности, которой не должно было быть. Она не была ни холодной, ни тёплой, ни твёрдой, ни мягкой. Она была просто… поверхностью. Ощущение было таким же противоестественным, как прикосновение кожи к коже трупа — знакомое, но до дрожи чужое.
Внезапно впереди что-то возникло. Не сформировалось, не появилось — именно возникло, как ошибка в коде реальности. Ещё одна дверь. Такая же огромная, коричневая, безликая. Та же самая? Она пробежала бесконечное расстояние только для того, чтобы вернуться к началу? Или это другая? Ловушка? Спасение?
Сердце Викторики, до этого момента отчаянно колотившееся в клетке из рёбер, на мгновение замерло. Ноги сами по себе замедлили бег. Платье, которое она так бессмысленно подхватила, прижалось к её потной коже, словно вторую кожу, липкую и противную.
Она стояла, переводя дух, который сбивался и не хотел выравниваться. Глаза, широко раскрытые от ужаса, впивались в деревянную поверхность. На ней не было ручки. Только гладкая, полированная плоскость.
Тишина вокруг сгустилась, стала осязаемой. Давление в ушах нарастало, превращаясь в высокочастотный звон, в котором ей почудились шёпоты. Тысячи голосов, сливающихся в один монотонный, безжизненный гул. Они не произносили слов, только обрывки смыслов, обещания боли и укоризну.
«Недостаточно старалась… Накажут…»
Викторика сжала платье в кулаке так, что костяшки побелели. Она хотела крикнуть, чтобы эти голоса замолчали, чтобы это место отпустило её, но горло было сжато тисками паники. Ни звука. Только беззвучный стон, застрявший где-то между грудью и зубами.
И тогда она это увидела. Не на двери, а рядом с ней. Тень. Длинная, искажённая, лишённая чётких контуров. Она не повторяла её движений. Она просто была. И медленно, очень медленно, начала тянуться к ней, отделяясь от стены несуществующего коридора.
Это был не просто недостаток света. Это была сама тьма, принявшая форму. Форму с множеством щупалец, с десятками дрожащих, тонких отростков, которые колыхались в такт её собственному бешеному сердцебиению.
Викторика отшатнулась, споткнулась о собственную слабость и упала на ту самую не-поверхность. Платье выскользнуло из её пальцев и уплыло в темноту, будто его кто-то утянул. Теперь она была одна. Совсем. Со своей голой, незащищённой душой, выставленной напоказ этой ненасытной пустоте.
Тень нависла над ней, закрывая собой всё. Она не издавала звуков. Она просто росла, заполняя собой всё пространство, и от неё пахло старым деревом, пылью и тем сладковато-горьким запахом, что исходит от только что вскрытого гроба.
Холодные, неосязаемые щупальца коснулись её ступни. Не схватили, не стали дёргать. Они просто обвили её, и холод проник внутрь, в кости, в мозг, парализуя не тело, а саму волю. Отросток тени, тонкий как лезвие бритвы, провёл по её щеке. Не оставив царапины, но вызвав волну тошноты и леденящего душу отвращения.
Она не могла пошевелиться. Не могла закричать. Она могла только смотреть, как тень, её личная, персональная тень, поглощает её. Как эти бесчисленные щупальца скользят по её ногам, рукам, обвивают талию, шею…
Она ждала боли, разрыва, конца.
Но его не последовало. Вместо этого её сознание начало таять. Мысли расползались, как чернила в воде. Воспоминания — лицо матери, солнечный свет в окне, смех подруг — всё это стиралось, замещаясь чем-то чужим. Ощущением древности, бесконечного одиночества и голода. Всепоглощающего, ненасытного голода.
Она переставала быть Викторикой. Она становилась частью этой пустоты. Её страхи, её паника, её маленькие, жалкие тараканы — всё это было просто пищей. И еда была подана.
Последнее, что она ощутила, прежде чем её «я» растворилось окончательно, — это прикосновение к своей руке. Не тени, нет. Это было твёрдое, шершавое, знакомое прикосновение.
Её собственная рука, теперь холодная и чуждая, поднялась без её команды. Пальцы, двигающиеся с механической, жутковатой грацией, потянулись к её собственному лицу. Большой палец грубо прижался к её нижнему веку, оттягивая его вниз.
И в мутном, теряющем блеск зеркале зрачка она увидела не своё отражение. Она увидела дверь. Ту самую, с ручкой. И из-под неё, через щель, на внешнюю, на её сторону, выползали бесчисленные, бледные, жаждущие руки.
