Запертый в мраморе

Только спустя несколько недель Джунхо начал воспринимать странную, жуткую темноту комнаты как «нормальную». Ему даже удалось отделить друг от друга определенные ритуалы, которые разбавляли монотонность его невыносимо тесного существования. Джунхо сел на кровати, поправил подушку связанными руками, стараясь при этом не шевелить лодыжками. Вчера он повредил их, потому что ходил слишком много и потому что кожаные наручники слишком давили на связанные руки. Кожа была крепкой, Джунхо уже это понял, но, чёрт, он ощущал себя так, будто с корнем вырвал себе ступни, пока пытался от них избавиться. Джунхо подложил под голову подушку, приподнялся, чтобы проследить за дверью. Взглянув в потолок, он позволил себе утонуть во мраке. Он закрыл глаза и попытался убедить себя, что тьма была для него чем-то изношенным, привычным. А не очередной удушающей веревкой, приковывающей его к этой тюрьме. Наконец момент, которого он так ждал, наступил. Ведущий открыл дверь и начал его утро (если, конечно, сейчас было именно оно. Но Джунхо нужно было какое-то расписание, пусть оно и не соответствовало реальности). Как всегда тихий, будто пытавшийся застать Джунхо врасплох, Ведущий закрыл за собой дверь и заскользил по комнате, неизменно грациозный и элегантный. К несчастью для него, у Джунхо были проблемы со сном, поэтому он был готов к его приходу. Ночи Джунхо сейчас разнились, иногда он проваливался в глубокий сон, иногда не спал вовсе. К сожалению, нормальный сон покинул его насовсем. Теперь, с наступлением дня, разум Джунхо притупился застойной пустотой, которая покидала его ночью – ночью считалось то время, когда его похититель уходил – в такие моменты он будто искрился от мыслей. От... чувств. Воспоминаний. Каждый маленький счастливый момент, который раньше, до приезда на остров, был для него незаметен, проскальзывал через каждую щель в его мыслях, изобличая скрытую правду о том, что раньше у него была жизнь. Что он не был... Он не был таким. Так что Джунхо поприветствовал Ведущего с ясным взглядом. Тем же взглядом он проводил тарелку, которую ему принесли. Услышав насыщенный запах яичных рулетов, желудок Джунхо заурчал, а он сам покраснел. Ведущий сел рядом с ним и разъединил стальные палочки для еды, скрепленные магнитным зажимом. Эти же палочки он иногда и приносил ему. Джунхо отказывался думать, что Ведущий их запомнил и приносил специально. Было забавно представлять, что этот отчужденный мужчина рядом – мастер садизма, выдаваемого за развлечение для богатых – был способен испытывать эмоции. Уже не в первый раз Джунхо напомнил себе, что Ведущий был человеком. Конечно, раньше Джунхо работал над делами, в которых серийные убийцы проявляли признаки раскаяния. Он видел изувеченные тела, которые были похоронены с заботой; задушенных дети, завернутых в шелк; жен и мужей, чьи лица были закрытыми одеялами, потому что их супруги не могли вынести вида их безжизненных серых зрачков. Итак, в каждом чудовище мог существовать проблеск человечности, пусть это и казалось чем-то немыслимым. Ведущий был человеком, или в нём были искривленные, испещрённые пятнами части человека, которые едва заметно пробивались сквозь незаметный вход в его душу. Джунхо вцепился в одеяло на плечах, когда заметил, что ближе наклонился к Ведущему, который взял из дымящегося долсота немного клейкого риса. Он посмотрел на Джунхо, который, казалось, немного задремал, и поднес рис к его рту. Джунхо вздрогнул, выплыв из глубоких раздумий, и в спешке всё съел. Он прекрасно понял молчаливую реакцию Ведущего, отказавшись есть. Дальше ему скормили яичный рулет. Джунхо проглотил его весь почти за раз, но все-таки заставил себя насладиться вкусом и позволил теплу просочиться в тело. Пережевывая яйца и овощи, Джунхо вспомнил, как однажды отшвырнул тарелку с тушеным тофу. Что стало его первым настоящим актом неповиновения. Он даже не понял, что сделал, пока не заметил, что Ведущий скрутил его запястье и приставил палочку для еды к его шее, словно нож. Но почти сразу же тот лишь забрал ее вместе с тарелкой и ушел. Джунхо задался вопросом, что, возможно, он просто вообразил себе эту молчаливую угрозу. В течение следующих нескольких дней (или не дней, трудно было сказать в это безвременной дыре) Джунхо понял, какие пытки использовал Ведущий, чтобы обозначить свою точку зрения. Джунхо пришлось самому убирать за собой. Опустившись на колени, он принялся за работу, собирая остатки завтрака своими скованными руками, которые он даже не мог вытянуть. По крайней мере, еда не попала на кровать. Ведущий больше не приходил к Джунхо, если не считать кратких визитов ночью (обычно именно в это время он ложился спать), когда он пополнял запасы в холодильнике. Его больше не купали. Джунхо даже не пытался добраться до ванны, потому что длина цепи на его лодыжке всё равно ему этого не позволила бы. От него разило, и он чувствовал себя животным, загнанным в свинарник. Можно было и не говорить о том, что надеяться на снисхождение со стороны Ведущего было его единственным решением на положительный исход данной ситуации. И никак иначе. И Джунхо пришлось смириться с тем фактом, что Ведущий был его единственной умственной стимуляцией. Для него было лучше, чтобы Ведущий был рядом. Но безопаснее ли? Скорее, нет. Джунхо не хотелось, чтобы они проводили много времени вместе, потому что потом Ведущий мог убить его, узнав все, что ему было нужно. У их взаимодействий определенно должен быть предел. У него во рту оказался маринованный чеснок. Джунхо поморщился, но всё равно проглотил его. Интересно, можно ли ему было отказываться от какой-либо еды? Когда они закончили, Ведущий налил ему стакан холодной воды. На вкус она была свежее, чем та, что он пил, когда был одним из солдат в розовом. Когда Ведущий открыл дверь, чтобы уйти Джунхо еще раз украдкой выглянул в коридор. Он догадывался, что мерцание, прорывающееся сквозь окутанный тьмой коридор справа, должно вести в спальню Ведущего. Это соотносилось с тем фактом, что солдаты в розовом не допускались в эти комнаты; им можно было входить сюда только по приказу. Джунхо находился в частном, приватном пространстве, недоступном ни для кого, кроме Ведущего. Это было хорошо. Значит, организация не считала его кротом. Его стерли с их радаров. Но разве Ведущий не подставлял себя, укрывая потенциального осведомителя? Джунхо бросил взгляд на широкий экран телевизора. В темноте он казался обычной стеной. Он не знал, за какой год видел запись Игры, но точно не за 2015. Именно в этом году Инхо оказался на острове, чтобы принять участие в играх. Черт, если бы Джунхо только удалось их увидеть, у него уже были бы все ответы. Он изо всех сил пытался отсесть ненужную информацию, вспоминая списки участников. Но это было бесполезно. Он слишком быстро перелистывал страницы, второпях делал фотографии. И не смог ничего сохранить. Хоть кто-то победил в тот год? Было трудно представить, что хоть кто-то вышел победителем из этой кровавой бани. И еще сложнее, что эта организация могла избавиться от победителей. Их нужно было держать рядом. Например, вовлечь в компанию – чтобы они сами стали подобием кукловодов. Джунхо вздрогнул. Просто от мыслей от этого ему стало мерзко. Джунхо укутался в одеяло, глубоко вдохнул его запах. Едва заметный аромат чего-то извне смешался с его собственным запахом, проник в ткань. Он знал, что Ведущий иногда наблюдал за ним, когда он спал. Его неуловимое присутствие ощущалось даже после того, как Джунхо просыпался. Он вспомнил ту ночь, когда проснулся от кошмара и увидел Ведущего рядом с собой. Слышался слабый джаз. Его ноты излучали алый цвет, резко перешедший в красно-коричневый, когда на передний план вышел ужас, в котором Джунхо оказался. Он снова был там – в той комнате, но том диване, обнаженный. Холодный пот окутал тело как гнилая паутина. ВИП вонзил лезвие в кровоточащую дыру в его животе, которую сам проделал ножом. Джунхо извивался под взглядом золотой маски, между его ног скопилась моча, присоединившись к гнилостным пятнам на диванных подушках. Из дальней комнаты он услышал голоса. Их тихое бормотание прервала серия тресков. – Ты – всё, что мне нужно... – пела женщина, ее голос в конце исказился от электрических помех, словно предупреждение. Рука схватила его и потянула вверх – и внутри всё загорелось. Перед глазами замигали белые пятна. Он стиснул зубы, желая, чтобы воспаленные мышцы расслабились. Спустя несколько мучительных минут ВИП вытащил из него ленту кишок, размотал ее скальпелем, который протянул ему один из солдат, стоящих позади него. Шмат его плоти отправился в ящик со льдом на полу. – Я вырежу тебя как звезду, оставлю разделанным на части в кровати, в гробу, – это говорил не его убийца. Его голос ведь звучал не так? Не такой жеманный, более гортанный. – Тебе идет смерть, моё всё, – промурлыкал тот же бесполый голос. Почему-то Джунхо не понимал значения его слов. Будто суть фразы испарилась, как только оказалась в его барабанных перепонках. Он покачал голова, она была будто набита шерстью. Возможно, с ним заговорил сам дьявол. Джунхо заставил свои мысли идти в другом направлении, иначе бы он разрыдался перед всеми этими ничтожествами. Он еще поморщился. И вспомнил кое о чём. Раньше у него была пара коллег из Итэвона, которые рассказали ему, что владелец магазина из Бангладеша, с которым они подружились, научит их арабскому языку. Сначала он научил их чтению, чтобы удержать под контролем пугающие мысли, образы, пропитанные грязью, сны, подобные этому, чтобы не повредить целостность своего разума и души. Черт, что там были за слова? Он напрягся, пытаясь вспомнить. Подождите, у него получилось. – Аузу билляхи мина шайтани раджим... – когда эти царственные слова достигли его слуха, Джунхо был очарован. Они звучали так красиво. Что бы он мог сделать, чтобы услышать их вновь... что бы он сделал, чтобы вернуться. Нет, он точно вернется. Джунхо вырвался из этой сцены и заставил себя открыть глаза, только чтобы увидеть лучи золотистого света, льющегося в комнату. Дверь была открыта настолько, чтобы человек мог войти. Свобода. Так близко, но в его состоянии это казалось солнцем, заходящим за горизонт. Он даже не мог пошевелить пальцем. На краю кровати сидела фигура в капюшоне. Ее спина была сгорблена, так что Джунхо не мог понять, что она делала, но одна тревожная деталь привела его в замешательство. Человек рядом с ним. Он дрожал, совсем незаметно. Джунхо ощутил, как и по его телу прошла дрожь, прокатилась по кровати. Ведущий... Что... Что произошло? Страх скопился в животе, словно осколки льда, откалывающиеся от сталактита. Он же не... Он же не собирался его убивать, правда? Его сердце сделало бешеный рывок, когда он попытался примириться с паразитирующими мыслями, скопившимися в глубинах мозга. Ведущему не было смысла его убивать. Ничего серьезного не произошло. За то время, что они провели вместе, не произошло ничего, что могло бы считаться отклонением от нормы, что указывало бы, что всё должно подойти к концу. Джунхо услышал, как из него вырвался судорожный вздох, вытащивший его из панического состояния. Он успокоил сердцебиение. Ему нужно было доверять своему умению анализировать ситуацию. Если у него не было улик, указывающих на то, что смерть была уже близко, то не было и смысла пугать себя. Он снова посмотрел на Ведущего, который до сих пор не ушел. Джунхо пришлось к нему прикоснуться. Это бы его испугало? Он бы быстро ушел, взволнованный этой ситуацией? Его озабоченность развеялась, как только он ощутил головокружение, подступившее к горлу, от мыслей, что он мог напугать Ведущего, это чудовище, наблюдавшее за этим местом. Тот тихо плакал. Джунхо выдохнул и открыл глаза. Спрятал лицо в ладонях. Сны, мысли, слишком много мыслей – боже, как же ему были скучно. Он хотел встать и подвигаться. Он откинулся головой на подушку. Но нет, он получил травму от перенапряжения, его репертуар военных упражнений не мог теперь включать упражнения, в которых требовалось использовать ноги. Любые махинации с шеей тоже отпадали. Чип, вживленный в него, или что-то подобное, возбуждал нервы. Он боялся, что у него мог случиться припадок, если он будет слишком сильно напрягаться. Так что. Придется вернуться к мыслям. Джунхо продолжал думать, что являлся секс-объектом. Было тяжело об этом не думать, пусть это решительно отрицал сам Ведущий. Но сомнения вились вокруг его мозга, как лианы. У него не было веских доказательств, которые бы подтверждали его суждения. Кто угодно извне, увидевший его сейчас, подумал бы точно так же. Это было логично. Но Джунхо был не уверен, какие фантазии на его счет были у Ведущего – или как в его фантазиях он использовался как сексуальный объект. И, опять же, Ведущий ведь мог уже что-то с ним сделать? У него были все условия и возможности, чтобы воплотить в жизнь все свои желания. В конце концов, именно он его и похитил. Время шло, открылась дверь. Перо света оказалось внутри, затем исчезло. У Джунхо загорелось лицо, когда он представил себя глупым ребенком, ждущим, пока его искупает мать, потому что его нельзя было оставлять одного. Ему безумно хотелось закричать: «Откуда у тебя столько времени? Как ты можешь управлять играми и присматривать за мной?» Но опасность полного уединения заставила его замолчать. Ему не хотелось оставаться с собой наедине. Ведущий повел его в ванную. У Джунхо было завязаны глаза, и он подчинился, когда его начали раздевать. Когда на нем задрали рубашку, Джунхо вновь пошел по железной дороге своих догадок. Может быть, Ведущий ничего с ним не делал, потому что был не способен на половой контакт, и этот физический контроль являлся для него заменой секса? В этом было дело? Джунхо крепко поджал губы, наморщил лоб. В этом не было никакого смысла и никаких причин. Но что, если он все-таки был прав? Он до сих пор не знал, почему его выбрали. Это потому что тогда он оказался в одной комнате с ВИПом в неподходящее время? Но что с того? Возможно, он следил за ним заранее и не любил, когда другие прикасались к тому, что он считал «своим». Если это было правдой, то почему Ведущий застрелил гостя и собственного клиента? Тот мужчина заплатил миллионы, чтобы посмотреть игры. Это была эмоциональная реакция, нехарактерная для Ведущего, и за это он мог получить дисциплинарное предупреждение или столкнуться с худшими последствиями. Разгадывая эту тайну, Джунхо вернулся к началу. Ведущий освободил его руки. Снова сковал их. Освободил ноги. Сковал и их вновь. Сколько бы он ни пытался, Джунхо не мог привыкнуть к этим повторениям, это было похоже на примирение с заевшей виниловой пластинкой, обреченной повторять последние несколько слов из песни. Затем Ведущий твердо положил руку на спину Джунхо и уверенно повел в следующую сияющую комнату. Нож гнева пронзил его горло, когда Джунхо оказался в ванне. Он сжал ноги, отчаянно желая свернуться в клубок как броненосец. Послышался звук открывающегося крана – в голове Джунхо он показался оглушающим. Теплая вода плеснулась на ноги. Джунхо ощутил первые прикосновения на спине. Он жаждал, чтобы Ведущий заговорил. Если он считал Джунхо своей собственностью, то почему не высказывал ему своих мыслей? Что мог сделать раб с фляжкой секретов, выплеснутых его хозяином, если он не мог сбежать? Находясь в заточении у своего похитителя, который должен был обладать извращенной личностью и поэтому делать все, что ему бы хотелось – он бы мог проводить часы, боготворя себя перед своим пленником, недовольным этим представлением, но для Джунхо все было наоборот. Это он был во главе сцены, и сама эта сцена была воссоздана для только для него. Порталы сцены над головой выделяли его еще больше перед человеком в маске, сидящим на самом верху лестницы и смотрящим на него, не позволяя ему выйти. Джунхо прикусил язык. Мысли были слишком громкими. Он думал, что у него были ответы, но они утекали сквозь пальцы. Пусть они прекратят... И все же. Одна яростная мысль прорвалась сквозь вопли белого шума, как пузырьки воздуха сквозь слои битума. Как сломать человека? Джунхо сдержал вопль, рвущийся изо рта, но паре смешков все равно удалось вырваться. Он был уверен, что Ведущий услышал. Но ему было плевать. Так что он вернулся к этой странной, но интересной мысли, исследуя и анализируя ее, как занимательный предмет в доме, запертом для расследования. И правда, как сломать человека? Боль могла послужить ответом, который дали многие. И это было логично. Никому не хотелось испытывать боль: боль ломала, могла разрушить. Но служба в качестве солдата заставляла избавляться от таких мыслей. Боль была топливом, заставляющим эти бездушные, погрязшие в долгах машины участвовать в играх. (Но Инхо таким не был. У него были долги, но была и душа. Он не был испорченным. И никогда им не будет. Для участия в играх у него была благородная причина.) Жар ударил по вискам как хлыст. Джунхо уронил голову, молясь, чтобы его лица не заметили. Рука мягко перебирала его волосы за ухом. Джунхо сильнее склонил голову, отчего чужие пальцы заскользили по шее. Он увел свои мысли, чтобы сдержать это жгучие ощущения. Чтобы сломать человека, ты причиняешь ему боль, да, сначала. Но чтобы точно сломать человека ты... ты... ты... Его мысли путались, когда рука провела по затылку, почти задев повязку. Ты кормишь его любовью, закончил Джунхо про себя. Осыпаешь заботой. А затем обдаешь болью, чтобы подтвердить один-единственный, самый главный и точный факт, что ты – единственная сила в его жизни. способная обеспечить баланс между болью и удовольствием. Примитивная система поощрений и наказаний. Хотя для заключенного она была лишена внешних ощущений, боль и удовольствие приносили в жизнь разнообразие. Ты становился его смыслом. В конце концов, он не собирается злить тебя. Ему нужна твоя любовь. Очень нужна. И очень нужен ты. Вот как можно сломать человека. Превратив в опаленного жарой скитальца в пустыне, просящего у своего хозяина каплю любви после освобождения. Потому что это было проще, чем строить жизнь с нуля и заслуживать любовь окружающих людей, уставших от сломленного человека, оказавшегося у них на пороге и нуждающегося в реабилитации. И, возможно, это был путь, по которому Джунхо шел сейчас. И в конце этого пути стоял Ведущий; его тень руководила его будущим, укрывала как плащ. На первый взгляд, все было безнадежно. И все же, в этой ситуации с Ведущим Джунхо не мог не думать: «А что, если все было наоборот?» Если не быть осторожным, чувства пленника могут отразится на тебе, пока ты не станешь зеркальным отражением его эмоционального состояния. В этот момент не только ты являешься тем человеком, от которого другой ищет утешения в пучине этих страданий, но и подлинная связь появляется перед твоим лицом, как морковь. Извращенный симбиоз развивается из этих отношений надзирателя и заложника. Человеку свойственно быть социальным существом. Принудительная изоляция на неопределенное время могла свести с ума даже горного монаха. Ведущий оцепенел от боли, как наркоман от первого прихода. Но не от удовольствия. Он мог сколько угодно отстраняться от жестокости, происходящей на острове, но был беззащитен перед удовольствием, только потому что до этого он ощущал радиоактивные последствия бессмысленных страданий. Он был человеком. Человеком, лишенным чего-то очень важного. Он не мог от этого защититься. Не мог. Он в этом нуждался. Нужно было поставить себя на место Ведущего – и тогда можно было получить все ответы. Джунхо не мог поверить, что упустил из виду этот путь. Он представил себя, одетого в кожу; руки в перчатках; лицо, скрытое за черной маской. Он закрылся от физического контакта, и тем не менее – постоянно прикасался к Джунхо. Как бы сильно он не защищался от боли, он оставил брешь для удовольствия. И не смог бы долго сдерживаться. В голове Джунхо закрутились шестерёнки. Что если... он бы сделал ставку? Что если он перенаправит внимание с себя обратно на Ведущего? Медленно откроет дверь и проникнет в механизмы его характера, скрытые под маской. А когда Ведущий смягчится – Джунхо начнет умолять об освобождении. Это был бы оптимальный результат. У Джунхо сжалось сердце. Если он и правда сделает это, то ему придется и открыться самому... Все равно что разорвать свое тело на куски. Но это был его единственный план, который он мог воплотить в жизнь и который имел под собой убедительные причины. Ведущий похлопал его по плечу – знак, что пора была выходить. Он осторожно встал, стараясь минимизировать количество открытой кожи. Когда он вышел из ванны, то вздрогнул, встав ногами на ледяную плитку. На голову набросили что-то мягкое. Руки заставили его склонить голову. Ведущий сушил его волосы полотенцем. Джунхо ощутил его дыхание у своего носа. – Почему ты смеялся? – спросил Ведущий. У Джунхо появилось предчувствие, что раскрыть эту странную (важную) нишу, в которой оказался его мозг, это не то, что ему нужно было сделать. Или что он хотел сделать. Вдохновение озарило его намеком на идею. Он осторожно полусолжет ему, надеясь, что сможет превратить свою маленькую оплошность в возможность. – Подумал про Итэвон. Это была достойная ложь, в которой таилось зерно правды. Он и правда о нем думал. Только не здесь. И не в тот момент. – Итэвон? Джунхо кивнул. – Я хотел отвести старшего брата туда, в турецкую пекарню, и купить ему сладкого, – он говорил правду. За эти года его отсутствия столько изменилось, так что первое, что хотел сделать Джунхо после того, как найдет Инхо, это устроить ему тур по городу. Полотенце замерло. Руки внезапно сильнее надавили на щеки. Джунхо бы даже не заметил, если бы не был так настроен на прикосновения Ведущего. Жар пополз за ушами, и Джунхо сразу захотелось сунуть эти слова обратно в свой глупый рот, но его главной задачей было прощупать почву перед первой половиной своей игры: ему нужно было вызвать у Ведущего симпатию. Джунхо нужно было, чтобы он увидел в нем человека, а не просто молчаливый объект из его фантазий, питаемых ранее созданными мыслями и желаниями, которые, по мнению Джунхо, у Ведущего точно имелись. Он пришел к выводу, что любое упоминание Инхо являлось для Ведущего триггером (которого он не понимал), но он сомневался, что его за это накажут. Единственным, чего не мог терпеть Ведущие, была наглость. Но даже тогда она могла вызвать только недовольство; Джунхо никогда не видел, чтобы он по-настоящему злился. И это невинное упоминание о брате, который, скорее всего, уже был мертв, не должно было стать проблемой. – Мне просто нравится об этом думать. Вот и все. – Понятно, – ответил Ведущий. Джунхо уловил в его голосе странную интонацию. Ведущий продолжил. – Думаю, он бы принял этот жест с благодарностью, – он осторожно потер шрам на щеке Джунхо. Тот надеялся, что не задрожит. Ведущий был необычным похитителем. Если бы Джунхо упомянул, что хотел что-то из внешнего мира, другому похитителю, тот упрекнул бы его за то, что созданная похитителем фантазия была неидеальной. Но такая реакция Ведущего была отклонением. Его тон был понимающим. Чутким. Это было так странно, что сбивало с толку. Но Джунхо был благодарен. Ведущий, несомненно, нарушил большинство моральных и социальных устоев. Тем не менее, с другой стороны, он получал высшую оценку за то, что обращался со своим заключенным лучше, чем большинство знакомых Джунхо тюремщиков. Он не знал, нужно ли ему было смеяться. Он никогда не встречал человека, который бы идеально совмещал в себе вежливость и суровость. Джунхо вернулся в постель, укутался в одеяла. Отпил из стакана, который дал ему Ведущий, после вернул его обратно. Попросил набор для шитья. – Зачем? Джунхо указал на дыру в одеяле, которую сделал, когда кусал его во время ночных кошмаров. – Хочу его зашить. У меня получится даже со связанными руками. – Все можно исправить и без шитья, – ответил Ведущий. – Я поменяю одеяло. Джунхо подавил раздраженный вздох. Хорошо, он понимал, что давать заключенному инструменты, которые можно было бы использовать для побега, было бы довольно глупым решением. Дверь закрылась. И Джунхо остался один. Снова. Краем глаза он заметил ВИПа, смеющегося над ним, его призрачная сущность колыхалась рядом, готовая начать свою ритуальную охоту. * Они знали, что что-то было не так. Они видели дым над своей цитаделью, но еще не нашли источник огня. Сокрыть убийство кого-то из элиты было сложно. Но выполнимо. Ему нужно было просто следить за ними; следить за крысами и тем, что лилось из их пастей. Он ловко снял одну перчатку, сжал ее, пока его взгляд скользил от ниши, наполовину скрытой за шкафом, к определенному зеленому экрану, на котором мигала одна красная точка. Она сообщала о местоположении – и оставалась неподвижной. Как и должна была. Он направился в ванную. Проигнорировал зеркало, пока мыл руки. Время от времени его взгляд замещал глаза в отражении. – Хён, почему...? Он всегда видел не свое лицо. Сны, рассуждал он, были всего лишь собранием образов, вызванных стрессов. Он вернулся в спальню. В его шагах ничего не указывало на спешку – все показывало только сдержанную, плавную медлительность, подобающую стражу. Он посмотрел на парня, свернувшегося в кровати в куче одеял и подушек, чтобы согреться. Он увеличил температуру в комнате до максимума, но, казалось, этого было недостаточно. Он знал, что если бы убрал с него одеяло, то заметил бы его мешки под глазами, его впалые щеки. Ровно два часа назад он подмешал ему в воду лекарство. Чтобы облегчить его сон. Ему снова пришлось пить снотворное, когда он заметил тень ночных кошмаров на его лице. В его первую ночь здесь ему пришлось придавливать его к кровати, пока ему снился кошмар – вряд ли он его помнил. Он подошел к холодильнику, налил воды себе. Ему нужна была лишь половина таблетки, роскошь восьмичасового сна была ему недоступна. Но этого было достаточно, чтобы отдохнуть без.. без тех (кровавых) образов. Он лег на кровать, почти накрыв своим телом брата, но не прикасаясь к нему. Ему снилось, как он вошел в пекарню, неуклюжий и неподходящий этому месту, со своей заученной скованностью и формальной манерой поведения. Но его взвинченное напряжение сразу же растаяло, как только он увидел... Боже, он впервые улыбнулся ему... Чего бы он только не сделал, чтобы... Но этот сон изменился, превратившись в обычный усталый кошмар. * Джунхо провел по теплому участку рядом с собой, как всегда, размышляя. Ведущий вошел в спальню, неся в руках тарелку каши с курицей. Рот Джунхо наполнился слюной, будто у собаки Павлова. Ведущий сел рядом с ним. Он открыл рот, когда Ведущий приставил ложку к его губам. Брат раньше кормил его так, вспомнил Джунхо. Когда он простужался, ему всегда было хуже всех из его семьи. Физическое недомогание от простуды утомляло его. Его мать не возилась с ним так, когда он вырос, зато возился Инхо. Он всегда о нем заботился. Он даже искал рецепты, полезные для именно для почек. Джунхо хотелось бы спросить, зачем. Другие старшие братья ничего такого не делали. Но, опять же, Инхо отличался от других. Его разум заметил несколько деталей. Смена постельного белья, кормление и купание. Ведущий вел себя словно медбрат из дома престарелых. Мужчина-похититель проецировал такое поведение на своего заключенного-мужчину – такого раньше не бывало. В голове Джунхо всплыл синдром Мюнгхаузена, только симптомы не совпадали. Людям, страдающие этим расстройством, нужны одобрение и подтверждение того, что он были хорошими опекунами, а также жалость, ведь ради своих детей они проходили через огромное количество страданий. Если бы это был случай Ведущего, его бы держали в больнице, на виду у всех. Кроме этого, он бы не стал искать одобрения у солдат. Для него они были лишь инструментами для обеспечения игры. Помимо этого, люди с этим синдромом хотели, чтобы их дети болели. Ведущий ничего не делал, чтобы вызвать у него слабость, правда ведь? Он просто держал его здесь, отняв все источники связи с внешним миром и некоторые чувства, как у типичного заключенного. Так или иначе. Этот вариант не подходил. Но эта забота о ребенке. С этим Джунхо мог что-нибудь сделать. Ведущий старался оживить воспоминания о помощи больному ребенку? Это было возможно, а также было возможно и то, что с этим ребенком могло что-либо произойти. Он мог умереть или заболеть сильнее, так что вина за это перенаправилась на Джунхо – суррогат. Было похоже, что Ведущий заботился о нем, будто... Будто Джунхо был его ребенком. Может, когда-то он был отцом. Он подходил по возрасту. Возможно, у него умер сын-подросток. Это хорошо объясняло, почему Ведущий не делал с ним ничего сексуального. Когда Ведущий встал, Джунхо схватил его за локоть обеими руками. Они уставились друг на друга. Джунхо первым нарушил неловкое молчание. – Я подумал... Вы могли бы включить отопление? Возможно, у Ведущего произошло короткое замыкание, потому что ответил он ему не сразу. Было неудивительно. Джунхо обычно не касался его первым. Конечно, это все изменит. – Я принесу переносной обогреватель, – ты, вечно мерзнущий, мысленно добавил Джунхо за Ведущего. Даже со всеми этими одеялами Джунхо ощущал себя как в ледяной пещере. Возможно, подумал он, это еще больше делало его ребенком. Пришло время принять ванну. Его отвели в ванную комнату. Джунхо устало втиснулся в ванну, словно оригами приняло окончательную форму. Руки мыли его волосы, пока вода наполняла ванну, посылая волны покалывания по позвоночнику. Ему почти хотелось откинуться назад и погрузиться в этот комфорт. Почти. Джунхо подумал, почему его не смущали прикосновения. После произошедшего он не мог вынести даже мыслей о том, что кто-то пройдет мимо него и случайно его заденет. Без сомнений, это было нарушением личного пространства, но после первых двух раз у него больше не было мурашек. Джунхо прочистил горло. Руки замерли, пальцы запутались в его волосах. – Я могу прикоснуться к вашему лицу? – с одной стороны, Джунхо надеялся, что эта его просьба даст эффект. Но этот способ добраться до сути Ведущего, по мнению Джунхо, был слишком наглым. С другой стороны, что-то в нем, о чем он не мог признаться никому – даже самому себе – хотело... Он так устал от одиночества, которого не должен был ощущать. Ведущий промолчал. – Мне можно? То есть... Я все равно не вижу вашего лица. Но если вы не хотите... Он услышал рядом с собой шаги. Джунхо показалось, что Ведущий склонился над ванной, обхватив оба ее края руками. Осторожно, Джунхо приблизился. Поднял руки, чтобы проверить, правда ли Ведущий его послушал, что это не было шуткой. Сердце замерло в груди, когда он неуверенно провел пальцами по теплой коже. Ему пришлось сдержать дрожь, пока он изучал его лицо: наклон переносицы, точеную линию шеи. Он провел пальцем по бровям и ресницам, они защекотали его. Большие пальцы блуждали по щекам, теплое дыхание Ведущего мягко касалось его лица. И все это, его черты, когда-то скрытые, теперь подверглись блуждающим прикосновениям; физическому исследованию. – Вам стыдно, – наконец произнес Джунхо, обхватив его лицо обеими руками. – Что произошло? Кому ты причинил боль, что теперь хочешь исправить все через меня?