Амирея. Случайность

Случайность. Я назову нашу встречу случайностью. Вспоминая сейчас эту историю, те дни, когда я была счастлива, теряясь в собственных мыслях, краснея от простых комплиментов, тихонько сжимая в руках складки юбки, когда восточный ветер перемен только начинался, ещё не раздувая парус моего корабля, когда я была свободна, на много больше свободна, чем сейчас. Мне двадцать четыре, что сказать, не возраст, когда стоит жаловаться на трудности жизни, по нынешним меркам, это ещё только старт, только самое начало, но я и не жалуюсь, лишь вспоминаю, как шестнадцатилетней девчонкой проводила свои дни, прокручивая вновь и вновь одну историю, которая теперь мне кажется столь нереальной и фантастической, что сама порой сомневаюсь, не выдумала ли я её себе в порыве взросления? Я только переехала в новый город. Родителей я не помню, ещё с младенчества я жила в приюте, но на моё десятилетие меня забрала к себе одна женщина. На первых парах я была счастлива, что больше я не буду жить в душной комнате с ещё пятью девочками, которые чуть младше меня, но как казалось мне, на много более глупыми, нежели я сама. Нет, я не считаю, что я обладаю каким-то остроумием, что развита я на уровень выше сверстниц, напротив, мне казалось, что это они просто отстают. Я поражалась их глупости, а их некоторые выходки выводили меня из себя, вот почему я так была счастлива уехать, чтобы больше не видеть их, воспитательницу с огромной бородавкой на носу, на столько огромной, что она казалась больше самого носа, и пресная каша, которая была по утрам и на столько привила мне отвращение к подобному завтраку, что по сей день, уже в свои двадцать четыре года я избегаю любых видов каш, кто бы и где бы их не готовил. Женщина, которая взяла меня вскоре привила мне ещё больше отвращение, но уже к людям такого же склада, как и она сама. Тогда, когда я только переехала, я всё ждала жизни, как то бывает в фильмах и сопливых романах. Я так любили читать подобное в то время, была пропитана этими историями насквозь, что теперь с лёгкостью могу назвать автора любой такой книги. Но мне не сильно повезло, женщина, приютившая меня, имя которой Аделонда, был вредного склада характера. Я не нужна была ей как дочь, а она мне, как мать. Максимум чести, что она меня удостаивала – называть меня своим сердечным другом. Мы вместе путешествовали, меняя города и страны так стремительно и быстро, что я могу похвастаться познаниями почти о каждом городе США, Германии, Франции, Дании, Канады и Финляндии. Но не смотря на всё это, казалось бы чудо и счастье, мне вскоре наскучили постоянные переезды, мне тяжело было привыкать к новым местам, а как только привыкаешь, уже нужно уезжать. Я перестала заводить знакомств, несмотря на то, что Аделонда – так звали женщину, что удочерила меня – старалась найти и мне круг общения. Хотя и это звучит так, будто она заботилась о том, есть ли у меня знакомства. Нет, она сама была искателем новых знакомств, чтобы лишний вечер провести на званом ужине, а утро в дорогом кафе за чашечкой кофе с кем-то известным. У неё было столько этих знакомых из высшего общества, что я смотреть не могла в эти лица. Аделонда старалась найти мне иногда какой-то круг общения для моего уровня. Таких же девушек или юношей, более приземлённых, но это бывало редко и лишь тогда, когда ей не нужна была моя помощь. Чаще всего я помогала ей, составляя планы на день грядущий, обзванивая её знакомых, приглашая их на обеды и ужины, делая для них коктейли. Я следила за последними новостями в газете, которую нам приносили по утрам, составляла партию в карты, шахматы или шашки, когда Аделонде становилось скучно. Мне это приелось очень быстро, особенно её манера выставлять себя в худшем свете, когда она, без такта и совести лезла в чужие жизни, льстила и подмазывалась к каждому, кого признавала на обложках журналов. Порой специально проводила часы в кофейне, выжидая, вылавливая, словно хищник свою добычу, ну а тем, кто не смог пройти мимо неё суждено было остаться на долгий срок, на столько долгий, что после от Аделонды уже уйти просто так, не обменявшись контактами. Скольким людям она осточертела, сколько людей за спиной высмеивали её, но она стоит на своём, хотя знает каждую сплетню и каждое словцо, грубо сказанное в её адрес. Не знаю, столько лет, а я так и не поняла, зачем же ей нужно было это всё. Тогда, когда мне скоро должно было исполниться шестнадцать, мы переехали вновь в Германию. Не соврать, но это был пятый или шестой наш приезд туда, но вновь новый район, где у меня не было знакомых, за то у Аделонды как раз были знакомые, которые сейчас там, так ещё и на примете те, с кем она хотела завязать отношения. Мы разместились в дорогом отеле, где нам помогли донести сумки и чемоданы до лифта, а далее до номера. Сам номер был большим – две комнаты, ванная и прихожая. Внизу отеля было кафе, где по вечерам собирались знаменитости. Первые дни мы ходили по разным местам, изучая округу, в которой теперь жили. Сказать ходили – всё же ошибка. Аделонда сняла машину, на которой мы разъезжали, осматриваясь. Порой к нам подсаживались её знакомые, все они любили дымить дорогие сигареты, выдыхая ядовитые пары в окно и кокетливо улыбаясь, обсуждая последнюю моду. Мне было тяжело, я не привыкла и никогда не привыкну к такому обществу, настолько я далека от подобного. Каждый раз, слыша, как Аделонда смеётся громче и дольше, чем полагает такту, я краснею, как и тогда, когда она затрагивает слишком личные темы, вовсе не считаясь с тактом и приличиями. Прошла неделя, на своё день рождение я получила новую юбку и блузку, которые чуть наполнили мой скромный гардероб. Да, одежды у меня было не много, но всё было красивым и качественным, не могу жаловаться на то, что мне не было, что надеть. Напротив – иметь больше одежды я не желала, зная ценник каждой купленной вещи. Был случай, когда Аделонда заболела. В один из дней мне было поручено сходить и забрать её заказ. Женщина, что шила костюм, англичанка, принимала меня с самого начала больше за прислугу, нежели за человека, но в тот день она улыбнулась мне, отдавая большой пакет со сложенными туда вещами, а после сказала: - вот,- она протянула мне несколько банкнот. - простите, не могу их принять. - что же, тогда заходи ко мне, я подберу тебе платье и отдам, не взяв с тебя ни копейки. С таким я сталкивалась в первые и выглядела, скорее всего, просто ужасно. Я покраснела, мне было стыдно, как если бы я совершала кражу, а меня застукали и теперь должны были наказать. - не стесняйся,- вдруг продолжила она,- здесь так принято. - спасибо. Я потупила свой взгляд, опуская его в пол и поспешила уйти. Теперь же я не сильно изменилась. Тогда, когда мне пришлось разговаривать с той англичанкой, мне было двенадцать, потом же, в шестнадцать, я осталась почти такой же застенчивой, скромной и часто мои щёки покрывал стыдливый румянец. Так же было и теперь. Мы сидели с Аделондой внизу отеля. Она доедала десерт – яблочный пирог – запивая его кофе. Она ждала гостя, которого собиралась выловить в свои сети, крепко схватить железными когтями и больше не отпускать. Я знала лишь, что тот, кого мы дожидаемся – писатель, имя его Вольфганг Айзенберг. Мне представлялся мужчина в возрасте сорока пяти или пятидесяти пяти лет с сединой в волосах, с аккуратными усами и тростью в левой руке. Он, почему-то, казался мне чуть хромым, но это должно было его украшать. Писать он должен был непременно какую-то очень тяжёлую прозу для взрослых. Нет, не постыдные истории, наполненные постельными сценами, а что-то тяжёлое, что-то такое, что будут читать люди того же возраста, смаковать каждый сюжетный поворот и вздыхать о тяжести жизни. Таким мне представлялся человек по имени Вольфганг Айзенберг, но я была в корне не права. Убедилась я в ложности своих мыслей тогда, когда увидела его. Высокий и статный мужчина, возраста не старше двадцати пяти лет с чёрными, как смоль, волосами, с синими, как дно морское, глазами и с грустным, как осенний дождь, лицом. Эта его печаль сразу затронула моё сердце, так тяжело давалось мне не замечать, как печален свет его глаз, как все намёки на радость меркли, как тяжело ему было жить. Понять, зачем такой человек понадобился Аделонде – загадка, но я была уверена, что это он. По взгляду. Этот её взгляд, хищника, что выследил добычу, она цеплялась этим взглядом так пристально, так жадно изучая того, кто ей был нужен, что за шесть лет пребывания у неё под крылом я не могла ошибиться. Действительно, стоило несчастному писателю заказать кофе у стойки, Аделонда поманила его рукой, привставая, заманивая в свои крепкие сети. Он сел к нам и был столь галантен, что мне было просто не удобно перед ним за Аделонду. То, как красиво он говорил, хотя больше слушал, как вежлив был, но всё же холоден. Я, как заворожённая, смотрела на него, не в силах отвести взгляда. В сравнении со всеми, кто прежде попадал на его место, каждый стремился лишь подбросить в огонь дров, активно вёл беседу, принимал лесть и льстил сам, но этот человек! Как холодно он парировал, когда слышал комплимент, лишь какая-то горькая улыбка возникала на его лице, но тут же меркла. На все уловки он отвечал так, что не попался ни на один крючок, ничто не смущало его, ни разу он не поддался эмоциям, что напротив, захлёстывали Аделонду. И как же он красив! Грех ли мне было судить в свои шестнадцать о его красоте, но мне он казался через чур привлекательным. В нём было всё, что прежде я не видела ни в ком другом и не было ничего из того, что я так ненавидела в каждом. Его лицо было спокойно, он сам был отрешён от этого мира, будто жил в своём собственном и это лишь украшало его. Эти жёсткие скулы, строгое лицо, но это не делало его самого жёстким, скорее просто другим, не таким, как все. Всё время, что Аделонда пыталась его разговорить, разгорячить, поймать хоть на одну уловку, он всё парировал, как если бы это был турнир по фехтованию. Он казался мастером, блокировал каждый укол в свою сторону ещё в зачатии, сам же не наносил ни одного удара, лишь сухо поддерживал ту тему, что была ему предложена. Впервые кто-то смотрел на меня, как на равного. Да, все до него принимали меня лишь за глупую девочку, что хвостом ходит за мадам, что вяла надо мной опеку. В прочем, так и было, но именно он считал меня такой же, каким является сам, вовлекая меня в разговор, кидая поддерживающие взгляды, одаривая лёгкой улыбкой. Я была мне себе от восторга, моё лицо покраснело тут же, я улыбалась, глядя в пол и сжимая в кулаках сборки юбки, но мне так это нравилось. Я восхищалась им, его жестами и словами, тем, каким ровным тембром он говорил, как двигалась его рука при жестах, он ведь порхала, словно птица, так легко и непринуждённо, что я не могла отводить взгляда. Но встреча кончилась. Вольфганг откланялся, вежливо прося прощения и уходя куда-то по личным делам. Пожалуй, будь этот человек другим, Аделонда бы не отпустила его, а упросила бы остаться и потрошила бы дальше, но он был другим. Казалось, что и его, как и меня, просто занесло в этот возвышенный мир. Когда же писатель нас покинул, я заметила усталость и огорчение на лице Аделонды. Да, ожидала она явно другого. - что же,- вдруг сказала она,- завтра у нас встреча в ресторане, ты помнишь? - да, в двенадцать часов. - хорошо,- она поднялась,- тогда можешь быть свободна сегодня вечером, подготовься, как следует. Я встала. Да, это была редкостная похвала. Всё же это было то проявление заботы, какое только она могла мне выказать – свободное время, не проверяя вовсе, чем я там занята, гуляю ли я или сижу в комнате. Не важно, лишь бы я меньше маячила перед глазами и была готова вовремя ехать тогда, когда это потребуется. Эта встреча была тусклой, как и все. Конечно, для других она казалась весёлой, всюду было шумно, столько улыбок и искры игривого шампанского, разлитого по бокалам. Я же была хвостом, мальчиком для битья, записной книжкой, кем угодно, но не собой. Как же мне хотелось снять платье, жёсткий корсет, убрать шпильки из волос и вновь увидеть того писателя, услышать его голос, как сильно мне хотелось узнать, какие книги он пишет. Этот обед мог длиться вечно, я уже не различала чужих лиц, все они были одинаково противны мне и уже без особой разницы, кто приветлив, а кто вовсе меня не замечает. Оказавшись в номере я была счастлива, что больше поездок не намечается, разве что вечером мы вновь будем сидеть внизу, вылавливая очередного человека с обложки, с которым у Аделонды нет знакомства. Вечер был для меня счастливым. Вольфганг вновь явился, заказав себе лишь кофе и по жесту Аделонды присоединился к нам так непринуждённо, будто сам собирался это сделать. Подобный жест подбодрил женщину, но вот писатель был всё таким же холодным, всё так же легко парировал в словах, оставался непреклонен. Я смотрела и думала, не сон ли это? Это ведь нонсенс, он сам был такой сплошной загадкой, его было невозможно разговорить ни на одну тему, несмотря на то, что он не молчал, а спокойно отвечал на вопросы, которые ему задавались, причём говорил прямо, без ответвлений и метафор. Когда же у Аделонды кончилось терпение и она перешла на личное, то он так и остался холоден, но взгляд его померк, он сам как-то съёжился, ушёл в себя только глубже, прячась за створками собственного мира, куда не разрешено было никому входить. - так что же, вы переехали из-за смерти вашей сестры? - да, но мой отъезд был слишком скорым. Не думаю, что пробуду здесь очень долго. - мне действительно жаль,- она взяла его руку, зажав в своих ладонях,- вы были близки, я слышала. Так что же, она была совсем молодой девушкой… Я слушала, а моё лицо всё больше краснело от того, что такт у этой женщины ушёл куда-то вместе со стыдом. Можно ли было говорить с ним о подобном? Выходит, отъезд был из-за сестры, которая погибла? То, как он был помят, теперь легко объяснялось, как и вся эта безграничная печаль, тенью ходящая за ним следом. - спасибо,- кратко ответил он, стараясь убрать свою руку,- мы действительно были близки и мне теперь будет тяжело возвращаться в дом, где её не будет. - какая печальная история!- она вздохнула,- но простите, от чего же она скончалась? Тут Вольфганг помрачнел, словно туча, брови его сошлись на переносице, а во взгляде вдруг проснулась решительная жёсткость и даже жестокость, что готова была отразиться в ответе. Он довольно резко выдернул наконец свою руку, после чего ответил: - прошу, это дело семейное. После этих слов он поднялся и ушёл, не сказав нам и слова на прощанье. Я не ждала, что он будет после этого общаться с Аделондой, уж тем более со мной, а узнав, что на сутки он уехал вовсе в другое место, я думала, что больше не увижу его. Эти сутки я провела, распоряжаясь, как мне вздумается. званых вечеров не было, сидеть внизу и караулить было не нужно, а по тому я бесцельно прогуливалась по улицам. Мне нравилось ходить пешком просто по тому, что ездила в машине я всегда лишь с Аделондой, а это приносит лишь проблемы и неудобства, начиная с громкого смеха, заканчивая табачным дымом, пропитавшим салон. Мне хотелось дышать, ходить, смотреть и любоваться всем, что было в этом городе. Я была счастлива, что могу провести сутки вот так вот. На утро выяснилось, что Аделонда больна. У неё был жар, горло болело, а голос сел. Я вызвала врача, который обязал её соблюдать постельный режим до полного выздоровления. Стоило ему уйти, как я заметила хитрую искру в глаза этой женщины. Я угадывала её мысли: она представляла, что теперь все будут ходить к ней с цветами и фруктами, будут ублажать её прихоти, жалеть и льстить, желать выздоровления и крепкого здоровья на будущее. Она заставила меня обзвонить всех, каждому рассказать, как на больна, как ей тяжело, а после сказала, что я могу быть свободна с самого утра и до семи вечера пока она не поправится. Такого счастья у меня ещё не было. Утром, оставив лекарства и стакан с водой на тумбочке, я спустилась вниз, чтобы позавтракать. Я села одна за столик в углу, заказала яичницу. Каково было моё удивление, когда сюда вдруг вошёл он, огляделся и, увидев меня, поспешил сесть за этот же столик. - хотел лично перед вами извиниться за свою грубость,- сразу сказал он, а я чувствовала, как мои щёки становятся пунцовыми. - что вы, вы ни в чём не виноваты, чтобы извиняться… - так вы сегодня одна? - Аделонда заболела. Прежде я не поддерживала разговоров и теперь не знала, что говорить, куда смотреть, что делать. Мне было стыдно за свой голос, мимику, жесты, взгляд. За себя целиком, я лишь краснела всё больше и больше, надеясь, что завтрак меня спасёт. - видимо, болезнь серьёзная, раз она не спустилась. - да, температура высокая. - где же она могла так простыть? Я долго молчала, опустив взгляд, а он дожидался моего ответа, спокойно, будто наш диалог был интересен. Стоило мне на него посмотреть, я увидела другого человека, теперь этот писатель казался чуть более открытым, чем прежде. Это развязало мне язык. Я говорила не то, чтобы много, но стеснение ушло, я больше не краснела, дыхание моё успокоилось, самой стало куда свободнее. Наш диалог был свободным, он говорил столько же, сколько и я, это не было фехтованием. - может составите мне компанию?- вдруг предложил он, когда я покончила с завтраком. - компанию? - я хочу проехаться по городу, а вы упомянули, что теперь свободны. - конечно. Я была счастлива. Поехать кататься по городу с ним, разговаривать и дальше, не чувствуя этой огромной разницы, которая была между нами, лучше и представить нельзя! Уже вскоре я сидела рядом с водительским местом, он же сам водил машину. Мы тронулись с места, сначала кружа по улицам, а после уезжая куда-то за черту города. Во мне не было страха, мы непринуждённо вели беседу, пока одни поля сменялись другими, привозя нас на какое-то озеро. Он остановил машину, молча вышел и я вслед за ним. Наша беседа вдруг прервалась, писатель будто выпал в свой мир, как и раньше, а может даже глубже окунулся туда, видя этот пейзаж. Посмотреть было на что: горы, что со всех сторон окружали озеро, имеющее чистую воду с лёгким зеленоватым оттенком – отражение растущей растительности на склонах. Небо в этот день было ясным, солнце было чуть скрыто за лёгкими белыми облаками, а по тому было не жарко. Лёгкий ветерок обдувал нас со спин, принося приятную прохладу. Мы стояли в тишине долго. Я не решалась спросить, сказать хоть что-то, а он всё всматривался в этот пейзаж, будто сам был не живым, сливаясь с природой. - вы бывали здесь раньше?- тихо спросила его я. Ответа не последовало, а по тому я отвернулась, сама начиная глубже вглядываться в пейзажи. - был,- резко, от чего я вздрогнула, ответил он,- это второй раз, когда я нахожусь здесь. - а первый? Он вновь долго молчал, будто выходя из транса: - с сестрой, за месяц до её смерти. Теперь молчала я. Мне было стыдно поднимать эту тему, так страшно, что он мог рассердиться, что это могло причинить ему боль, что я тихо извинилась, после чего решила молчать и ни о чём не спрашивать. Ещё минуту мы стояли так же, как вдруг Вольфганг окончательно вернулся в мир реальный, начиная суетиться, что было ему не свойственно: - прости,- он резко замолчал, но почти сразу продолжил,- можно на ты? - да,- я чуть улыбнулась. - хорошо… всё же это место много для меня значило, хоть я был тут лишь единожды. Прости, что заставляю присутствовать при этом. - не за что извиняться. Я вовсе не против. После мы вернулись в машину, и он стал медленно выезжать, разворачиваясь обратно в город. Мы вновь говорили о чём-то, будто ничего и не было, а когда мне нужно было выходить и я полезла в бардачок за оставленным там телефоном, то вдруг наткнулась на книгу. Мне так захотелось её забрать, узнать, что же там, хотелось прочесть, изучить. Видимо моё промедление было заметно: - забирай, если хочешь. - можно? - да. Я аккуратно взяла эту книжку. Мы попрощались, и я быстро зашла в двери отеля. Вечер мне предстояло провести в ожидании, когда Аделонда устанет играть в карты, уснёт и тогда-то я смогу достать эту книжку и прочесть, что же там. Я жила почти три часа в томительном ожидании, всё надеясь, что стрелки на часах пробьют поздний час и меня отпустят, но время предательски растягивалось, каждая секунда казалось мне вечностью, как сильно я устала ждать нужного часа! Сейчас, конечно, я знаю, что чем сильней ты ждёшь, тем дольше тебе кажется это томительное ожидание, но тогда, когда я была лишь юной девчонкой, я не могла контролировать этих порывов, как сильно я жаждала позднего часа, чтобы распахнуть страницы и проникнуть взглядом под обложку. Моя неопытность в то время стоила мне очень больших хлопот, но это будет несколько позже, тогда я ещё не знала, к чему точно приведёт моё влечение и мои неиссякаемые порывы. Моя душа жаждала восточного ветра – ветра перемен, моя душа стремилась в неизведанное, её переполняла какая-то странного рода уверенность, хотя и робость часто охватывала меня, становясь моей верной спутницей. Когда же время подошло, Аделонда захотела спать, я сложила карты в коробку, убрала их и принесла ей стакан воды. Я была, как в услужении – эта мысль впечаталась мне в голову именно в тот миг, как сейчас помню. Да, шесть лет я уже провела бок о бок с этой женщиной, но только теперь в моём разуме сформировалась чёткая моя цель прибывания – я была в услужении, компаньонкой, взятой не по какому-то принципе и тем более не из любви, а случайно, просто мне повезло, ведь так же просто она могла выбрать другую девочку, делая её своей компаньонкой, оставляя её себе в услужение. Когда же стакан стоял на прикроватной тумбочке, я наконец осмелилась уйти в свою комнату, тихо затворяя за собой дверь. Теперь была лишь я, тишина и эта книжка. Я первым делом уставила свой взгляд на обложку. По размерам книжка была маленькой, она была чуть большей моей ладони в высоту, а толщина в мой указательный палец. Сама обложка – красивая, хотя и была ровного тёмного цвета без узоров, лишь золотым был сделан штамп в виде незамысловатого крючка, какой-то простенький узор, но на этом фоне такой минимализм выглядел столь выгодно, что мне показалось это более чем привлекательным. Я открыла титульную страницу. Красивым прописным шрифтом было написано имя, но не Вольфганга, хотя фамилия совпадала. Имя было женским и тут я поняла, что эта книжка принадлежала именно его сестре. Мне не передать этот стыд, который окутал меня, стоило мне уяснить, что Альта Айзенберг – сестра Вольфганга, то холодный пот стал стекать по спине, из-за чего одежда мерзко прилипала. Я чувствовала себя так, будто стала свидетелем чего-то постыдного, чего-то столь ужасного. Прежде я считала себя несколько неуклюжей, а теперь, в тот самый мог, это чувство выросло, оно возвысилось до невозможных высот. Неловкость, стыд, стеснение – всё это грозило мне наказанием за собственный интерес, не стоило брать эту книгу. Но что теперь? Я знала, что обязана буду её вернуть, знала, что при этом, он скорее всего спросит, как мне эта книга. Ответить, что я так и не стала читать – это был самый невежественный поступок, который я могла совершить, вот почему я перелистнула страницу, чувствуя, как лицо моё заливается краской. Меня ждало удивление. Это был небольшой сборник стихов, лёгких, как летние вечера, спокойных, как морской бриз, ярких, как солнце в зените. Я читала их с упоением, сколько удовольствия мне это доставляло! Я была по истине счастлива, в последний раз такое было лишь в день, когда я узнала, что меня забирают из приюта, ещё не подозревая о последующей судьбе. Я прочла книжку за раз, так приятно мне было этим заниматься. Стоило мне в лёгком азарте понять, что я на последней странице, как грусть наполнила меня. Это было сравнимо с тем, если бы мой сердечный друг вдруг уехал, пообещав приехать в следующем году. Тебе горестно, что он уезжает, но ты чувствуешь неизменное тепло внутри, в ожидании новой встречи. Так же было и теперь. Я перелистнула страницу и вдруг увидела послесловие, написанное женским подчерком. Красивые чёрные мелкие буквы, написанные под небольшим уклоном красовались на ярком белом листе. Этот контраст чёрного и белого резал мне глаза, как новость о сердечном друге, которого заметили за непристойным делом. Я прочла надпись. Ничего такого – пожелание от сестры брату и подпись: «от Альты Вольфу». Эта надпись в конце до сих пор встаёт перед моими глазами, я вижу её чётко и ярко, как если бы могла держать вновь эту книжку в руках. После прочтения, я отложила книжку, спрятав её под тумбочку, уверенная в том, что в полках её могут обнаружить. После я улеглась спать. Сон мой был лёгким, спокойным. Редко я так быстро засыпала, не мучаясь угрызениями совести за поведение Аделонды. Напротив, сегодня я была счастлива, этот день навсегда стал для мня прекрасным воспоминанием, которое я помню до мелких деталей, словно это фотокарточка, которая движется у меня в руках. Утро было менее радостным. Я вновь пробыла в услужении, принося таблетки, но уже вскоре была отпущена, ведь не должна была мешать ей принимать гостей. То, какой вид принимала Аделонда, страшно вообразить. Пока я была с ней одна, она суетилась, просила приносить ей косметику, поправлять волосы и создавать эту траурную обстановку. Стоило гостям зайти в наш номер, я была тут же не нужна, меня отпускали, а сама женщина откидывалась на подушки и делала вид умирающей. Внизу я встретила Вольфганга. Он жестом подозвал меня, прося, чтобы я села рядом. Я так и поступила, после чего он услужливо предложил мне позавтракать вместе. - составишь мне и сегодня компанию?- между делом спросил он. - составлю,- я кивнула. - хорошо. Как поживает Аделонда? - на самом деле она идёт на поправку, но усердно старается сделать обречённый вид. - женщины,- он вздохнул,- странные они… когда всё хорошо, их тянет страдать, а когда возникают проблемы – они мило улыбаются, кокетничают и ведут себя непринуждённо. Ничего, что я с тобой об этом говорю? - нет,- я всё же смутилась,- лично я себя так не виду. - я заметил,- лёгкая улыбка скользнула по его губам,- но ты ещё так молода. Наверное, тебе просто не хватает опыта. Он говорит столь откровенно,- думала я,- неужели на самом деле между нами огромная пропасть? Неужели он далёк и мне лишь казалось, что мы можем быть похожи? Мираж, который сейчас развеяли эти его слова, сказанные не в обиду, но которые сделали больно моему сердцу, как если бы остриё ножа могло до него добраться. Я чувствовала эту пропасть всё больше и больше, с каждым мгновеньем, пока мы молчали, но стоило покончить с завтраком, как всё изменилось в миг. Он оплатил и за меня, после чего галантно пригласил следовать. Уже в машине мне почудилось что-то лёгкое, приятное, родное. Это было что-то невообразимо странное, но мне так это нравилось, что я не смела рушить этой странной идиллии. - так ты где-то учишься?- вдруг спросил он. - не совсем,- я смотрела в окно,- я обучаюсь на дому и сдаю экзамены в школе в том городе, где нахожусь. - выходит, тебя лишили радостей школьной жизни,- он слегка усмехнулся. - не знаю, пока я жила в приюте, школа не доставляла мне радости. - так Аделонда – не твоя родственница? - нет,- я рассмеялась,- она взяла меня из приюта, я там с младенчества, не знаю своих настоящих родителей. Она взяла меня в десять лет, с тех пор так и живу. - говоришь с десяти, а тебе семнадцать?- я отрицательно махнула головой,- шестнадцать? - да. Он вдруг замолчал. Не знаю, с чем стоит сравнить это молчание, он не было вязким, не тянуло ко дну, не смущало, не нависало и не заставляло кожу покрываться румянцем. Это было пустое молчание, абсолютно никакое, ни радости, ни горя, самая простая тишина, какая только существует в мире. Длилось это не так долго. Может минут десять, но после вновь завязалась лёгкая беседа не о чём, что называется о погоде и природе. Мы катались по городу, я рассматривала улицы, дома и прохожих, а он медленно и аккуратно вёл машину. Диалог клеился, так легко и просто, но стоило теме зайти о книге, сразу стало что-то неприятно надвигаться. - ты её читала?- спросил Вольфганг. - да, вчера вечером прочла. Могу вернуть, если… - не торопись с этим,- он быстро посмотрел на меня мягким взглядом,- это не так важно. Я не понимала – почему? Ведь это книга его погибшей сестры, человека, которого он без сомнения любил, я уверена в этом, потому как весь его вид, состояние показывало это, как он переживает эту утрату. Почему же он не хочет вернуть её подарок себе? Из-за сердечной боли, которая теснит грудь, причиняет муки и дарит лишь скорбь? Вновь было молчание, более грозное, жёсткое, тяжёлое. Я еле пережила его, стало душно и хотелось открыть окно. Он сам спас это положение, заговаривая о чём-то обыденном, не касающимся ни меня, ни его. Вновь эти пустые разговоры о природе и погоде. С каждым новым словом на эти глупые темы мне казалось, что его фигура отдаляется от меня, пропасть, которая нас разделяет, становится ещё больше, шире и глубже. Он перестают быть рядом, перестают существовать в реальности. Всё это – маска, простая болванка для отвлечения внимания, пока в его реальности происходит что-то, о чём я не ведаю. Мне было обидно, мне хотелось знать, но в месте с тем страх и стыд преследовали меня по пятам, настигали и отбирали последние силы, чтобы сделать рывок навстречу через этот карьер. Я оставалась на противоположном берегу, смотрела ему в спину, а он, в своём собственном забвении, уходит от меня всё дальше, разрушая и пресекая на корню мои четные попытки дотянуться до него. - мы приехали. Голос раздался эхом, он выдернул меня из дум и мыслей. Я удивлённо взглянула в окно, а после на писателя. Я не понимала, куда именно мы приехали. - не хочешь ещё обедать?- спросил он. - ах… да… Я вышла из машины, закрыв за собой дверь. Вместе мы вошли в кафе, где Вольфганг сделал заказ за нас обоих. Это вошло в какую-то привычку, особенно с утра. Пока заказ несли, мы хранили молчание. Он всё смотрел в окно, о чём-то размышляя, а я на его руки. Мне всегда казалось, что руки писателя должны быть немного грубоватыми из-за частой работы с бумагой и ручкой. Должны быть характерные мозоли на пальцах из-за того, как часто, быстро и много приходится писать. Его руки не казались такими, не было мозолей, даже намёков на них. Пальцы тонкие, костлявые с аккуратно подстриженными ногтями. Ясно, что за руками он следит так же, как и за своей одеждой, которая всегда чиста и наглажена. Когда еда была подана, я не чувствовала особого голода. Скорее, я просто хотела узнать вкус каждого блюда, нежели набивать желудок. Видя, как вяло я ем, Вольфганг спросил: - не нравится? - нет, напротив, тут хорошо готовят… Вновь тишина. Всё же доесть я смогла всё, после чего мы вновь поехали кататься по городу, но не долго. В каком-то парке, перед самым его входом, писатель заглушил мотор машины. Я несколько удивилась, но молча последовала, когда он вышел. Взяв меня под руку, он пошёл вдоль по дорожкам и аллеям. Мы неспеша шли нога в ногу, молча, лишь пение птиц где-то в кронах и дуновение лёгкого ветра нарушали полную тишину. Мы ходили так, может быть час, но всё же это безмолвие между нами не могло длиться больше. Заприметив лавочку, он повёл меня в ту сторону, усадил и сам сел рядом. - ты ведь прочла книгу?- я кивнула,- эти стихи были написаны мной ещё в самом начале. Я тогда не видел себя, как автор прозы, мне роднее была стихотворная форма, но в последствии я бросил это, муза меня покинула и я стал писать романы. Я сжёг все свои стихи, мне так казалось, но на первой премии, когда уже начался банкет, Альта подошла ко мне и подарила эту книгу. Я не знала, что ответить. Хорошо это или нет? Плохо или стоит улыбнуться с лёгким восхищением? - я был удивлён,- продолжал Вольфганг,- прошло достаточно много лет, когда я перестал писать стихи, я и забыл про это. Сестра тогда напомнила мне, чего стоили мои труды, с чего я начинал, давая понять, сколько прошло времени и чего я успел добиться. Я тогда спросил: выходит я верно поступил, что перестал писать это, увлекаясь прозой? - а она?- не удержалась от волнения я. - она не ответила, лишь улыбнулась, отдавая книгу и оставляя меня на расправу журналистам. Он рассмеялся от такого сравнения. Видимо, пришлось правда не сладко с журналистами… Больше за день он не рассказал ничего из своей жизни или о сестре, ничего, что характеризовало бы его. Но мне хватило, нужно было переварить то, что он уже сказал. Мне хотелось перечитать вновь те стихи, меня манило к ним, словно магнитом. Тогда мне казалось, что стихи принадлежат сестре, эта лёгкость, яркость, рифма – мне напоминало женскую руку, а не мужскую. Знать теперь, что автор – Вольфганг – это удивляло. Вместе с тем я хотела прочитать что-то из его работ сейчас, какую-нибудь книжку, роман, заглянуть хоть глазком туда, приоткрыть дверцу в мир его прозы и творчества. Но спрашивать прямо – разве это не грубость? Я не хотела сознаваться, что не читала его, не хотела, что бы он думал, что я общаюсь с ним только из-за того, что он писатель. У меня не было плана или идеи, как раздобыть его книг. Каждый день утром мы встречались за завтраком, проводили весь день, катаясь на машине, а после расходились. Не знаю, что произошло со мной в один из таких же дней. Я знала некоторые из тех стихов теперь наизусть, повторяя их, как Отче Наш, на столько мне они нравились и запали в душу. Я смотрела на Вольфганга другими глазами, но в тот день что-то окончательно переменилось. Был дождь, вот почему на мне был его большой и тёплый плащ. Я куталась в него, грея руки у печки, пока виды сменялись за окном авто. Мы слушали какую-то старую музыку с кассеты, она щёлкала, иногда заедая, но всё это было атмосферно и приятно, как в любовных романах. Да, именно это сравнение промелькнуло в моей голове. Тут же я сама пресекла эту мысль, но оступилась. В любовных романах,- вновь промелькнуло у меня в голове,- неужели? Я посмотрела на него, того, кто должен был быть вторым главным героем этой истории, на того, чей плащ был на мне, в чьей машине я ехала и слушала музыку. Запах его одеколона впечатался мне в память, он был приятным, не сладким, скорее освежающим. Мне нравился этот запах. Именно в тот миг я поняла, что влюбилась. Это было странно. Мне ведь недавно стукнуло шестнадцать, ему двадцать пять, о чём я вообще думаю? В возрасте, когда я только родилась, он давно учился в школе, уже писал свои первые стихи, так почему эта мысль не покидает меня? Я чувствовала, как щёки мои краснели, как мне было стыдно за всё, что у меня на уме, хотя там не было ничего постыдного. Я представляла, что он может обо мне думать, что, может быть, он в эту самую минуту думает так же, даже хотел бы сам признаться мне, но мысль о разнице в возрасте, положении в обществе, вовсе обо всём – пугает его, как и меня? Как было мне приятно думать, что он дал мне свой плащ не по тому что я промокла, а потому что это такое проявление заботы, знак внимания. В тот день я витала в облаках, как и последующие. Мне так нравилось проводить время рядом, разговаривать, мне нравилось, что я рядом с ним. Это было манией, я была готова с головой в омут броситься! В первые меня встряхнул один случай. Мы так же ехали, просто катаясь по улицам. Погода вновь не радовала солнцем, лишь грозовые тучи ходили над нашими головами. Разговор вновь зашёл о его сестре. Он рассказывал о ней, когда Альта была моего возраста. Мне было интересно, я слушала с упоением, глядя в его глаза, которые искрились счастьем. Ему приносили радость эти детские воспоминания, я не желала их прерывать. Меня поражала лишь моя бестактность и дерзость. Я не понимала, почему мне так хотелось, чтобы он говорит с таким же энтузиазмом обо мне? Дело было не только в моей влюблённости, хотя это играло большую роль. Мне хотелось быть для него на главных ролях, чтобы не только об Альте он говорил с таким восхищением. - ты очень похожа на неё,- вдруг сказал он. - пытаешься её заменить мной? Тишина. Я поняла, что сказала это зря, не подумав, что это обидело его, задело за живое, причинило большую боль, но… я поняла это слишком поздно, а потому тихо выдавила из себя извинения, отвернулась, сжалась и взгляд мой померк, опустившись под ноги. Я чувствовала это напряжение, как он точит меня своей злобой, но теперь эта злоба разразилась громким криком. Как я тогда испугалась! - если ты считаешь, что можешь говорить так о ней, сравнивать себя и её, можешь сейчас же выметаться из машины! Но он не останавливался. Что мне теперь, на ходу прыгать? Я не понимала, мне было страшно, я сжималась всё сильнее, тряслась. Боже, как ужасно я выглядела! Глаза стали красными, набухли из-за скопившихся слёз, но пролить их я почему-то не могла. Он же, видя, как мне самой плохо от того, что я ошиблась, сказала не подумав такую глупость, тяжело вздохнул, переставая кричать, злиться. Была лишь тишина, напряжённая, как после бури, когда видишь все её последствия и готовишься подсчитывать убытки. Вдруг он резко притянул меня к себя одной рукой, продолжая всё так же ровно вести машину. - из-за твоего возраста, не знаю, как себя вести… Фраза была мягкой, успокаивающей, а после он быстро, кротко поцеловал меня в макушку – обычный жест, когда взрослый хочет успокоить ребёнка. Так мы и ехали, молча, пока он скрупулёзно вёл авто, обнимая меня и успокаивающе гладил по руке, и я, которая прижалась к нему, пытаясь перестать плакать, давая обещание, что больше никогда не скажу ему ничего, что выведет его из себя, не сделаю ничего из того, что разозлит его. Катались мы так долго. Не помню, как это кончилось, я была занята своими мыслями, а тут я уже сижу в небольшом кафе, передо мной кусочек ягодного пирога, а перед ним кофе. - извини, что накричал на тебя,- его голос был виноватым,- эта тема с сестрой… мы были очень близки, а её смерть стала сильным ударом, вот почему… - не стоит,- я смотрела вниз на свои колени,- это мне стоит извиниться за своё поведение. Ведь утрата близкого человека – всегда тяжело проходит, а я… Я не смогла договорить, слёзы подступали, душили меня. Так тяжело мне не было даже в приюте, когда воспитательницы кричали и наказывали, ставили в угол и могли позволить себе бить розгами. Эта была боль, которая шла от меня, изнутри, она не копилась, она тут же взрывалась. Вольфганг тут же сел рядом, обнял меня, вновь успокаивая. Я так и прижалась к нему, утыкаясь носом в грудь, ощущая это тепло и руки, которые сошли за моей спиной, чтобы обнять. Стоило мне успокоиться, как он всё же предложил мне съесть этот кусочек торта. Выглядело это удручающе – я, вся красная и опухшая от слёз, не как красивые героини романов, которым слёзы придавали своей особой красоты. Напротив, я была слишком неказистой, как гадкий утёнок, который медленно клюёт торт. Я не поднимала взгляда на Вольфганга, я не могла смотреть ему в глаза. Этот день встряхнул меня, напомнил о том, в какой я ситуации, какое моё положение. Мне ничего не остаётся, как смириться. После мы ещё катались на машине, но почти всегда молча. На следующий день Аделонда пошла на поправку, и вся сказка рухнула окончательно. Началось с того, что я вновь была вынуждена ходить с ней, выполнять указания, быть у неё в услужении, как это было всегда. Моё счастье, о котором я мечтала – рухнуло, больше не было совместных завтраков и обедов, прогулок по паркам, поездок по городу и за город, не было диалогов, общения. Мне было грустно, уныние охватывало меня, как никогда прежде. Всё усугубилось, когда пришла телеграмма. В ней Аделонду приглашали на званый ужин, только вот он проходил не в Германии, а во Франции, у одной из её многочисленных знакомых. Я поняла, что в скором времени я покину этот отель, покину Вольфганга и мы, скорее всего, больше не увидимся. Он уедет домой, наладит свои семейные дела, переживёт утрату сестры и станет вновь писать. Вновь будет вести тихую жизнь холостяка, не будет появляться на публике, отсвечивать. Он забудет обо мне, а мне придётся забыть его. Мне было больно, я не хотела забывать, я хотела остаться с ним навсегда, на сколько это возможно, но уже в этот вечер я была послана за билетами, пока Аделонда собирала вещи в чемодан. Я всё думала, это мой последний шанс – попрощаться. Ранним утром мы уже будем на вокзале, нас будет ждать машина, пока другие будут спать. будет спать и он. Он так и не узнает о моих чувствах, он удивиться, что меня нигде нет, а узнав, что я уехала, будет зол, что я не попрощалась. Он не спросит моего адреса, чтобы писать короткие письма и слать открытки на рождество. Он забудет меня, будто этого не было. От таких мыслей сердце моё разбивалось. Я взяла его книжку, быстро купила билеты, а после поспешила в его номер. Я ворвалась без стука – как грубо с моей стороны. Он был занят тем, что писал кому-то письмо. Удивление на его лице, конечно, я ведь так внезапно явилась, вся запыхавшаяся, с красными щеками и глазами, которые вновь были на мокром месте. - что-то случилось?- встревоженно спросил он. - я уезжаю. Завтра утром. Очень рано…- слова обгоняли друг друга,- я хотела попрощаться и отдать книгу. Я протянула её, но Вольфганг не спешил её забирать. Он поднялся с места, встал вплотную ко мне и крепко обнял. Каково было моё удивление от подобного жеста! Я разревелась, я не могла остановить этот поток слёз, ничто не могло унять эту боль, которая точила моё сердце! - мы вряд ли больше увидимся,- я осмелилась наконец признаться,- но мне так жаль, ведь я так люблю вас! Он рассмеялся. Как глупо!- подумала я,- ведь не девушка должна говорить подобное первой, как ужасно я выглядела! Мне хотелось провалиться сквозь землю, хотелось убежать, сделать так, чтобы этот миг кончился, я ехала в поезде и больше не вспоминала о своём позоре! - прости,- мягко сказал он,- это ведь мне стоило сказать, как думаешь? Я остолбенела. Как это ему? Неужели… В тот миг всё для меня перевернулось. Я хотела сбежать с ним, прямо сейчас, бросить всё, начать новую жизнь, пускай будет сложно, пускай люди не поймут! - но ведь это невозможно,- прервал он мои мечтания,- думаю, и ты это понимаешь. - мы могли бы уехать,- я подняла на него взгляд, полный надежд,- туда, где никто нас не знает. Ты бы продолжал писать, я бы выросла и… - извини,- он виновато улыбнулся,- но этого не может быть. Будь ты старше, может быть, но… - я вырасту, ведь двадцать и двадцать девять лет не так пугает, как шестнадцать и двадцать пять… - прости. Он был добр, но это разбивало мне сердце, хотелось смягчить это падение с большой высоты, но ничего не выходило, напротив – было слишком больно вновь падать. - мы можем остаться друзьями,- тихо предложил он,- я дам тебе свой адрес, можешь писать туда, а я всегда отвечу. *** Сейчас мне двадцать четыре. Прошло восемь лет с тех самых пор, но воспоминания эти всё так же сильны, как если бы я могла проживать их ещё раз, снова и снова. Пожалуй, я бы не вспоминала бы их сейчас с особой теплотой, если бы не два факта. Уже четыре года, как я живу одна, Аделонда перестала во мне нуждаться, стоило мне пересечь порог двадцати лет. Теперь я живу и работаю одна, сама на себя и ни от кого не завишу. А во-вторых… мне пришло письмо, в котором он писал очень сумбурно и странно, почему-то извинялся через каждое слово. Всё встало на свои места, когда следом пришла новость о том, что он женился, а его избранница, как оказалось, была дамой ревнивой и вся наша переписка тут же оборвалась. Помню, как я потратила все скопленные средства на поездку на его литературную встречу. Он не сразу заметил меня, но после этой встречи отвёл меня в тихий угол и признался, что ему жаль было так всё обрывать. Я вновь почувствовала себя шестнадцатилетней девочкой, я хотела, чтобы он бросил всё, чтобы мы могли вместе уехать, скрыться ото всех и жить вместе… - я бросаю карьеру писателя,- внезапно сообщил он, пока я витала в фантазиях,- мы можем уехать вместе в другую страну, ты ещё хочешь этого? Пройдёт год, когда новость об этом исчезновении столь знаменитого писателя забудется, поиски прекратятся, а мы сможем жить спокойно. Его так и объявят без вести пропавшем, а обо мне даже некому вспомнить, разве что Аделонде, единственная, кто могла понять, что произошло.