I'll just burn my name, no toil

Дазая трясет. Казалось, он давно забыл, что такое настоящий ужас. Казалось, годы работы в мафии безвозвратно стерли любые примитивные чувства. Но вот он – застрял в сжавшемся горле пульсирующим комом, накатывает тошнотой, пробирается зудом в кости и мышцы, заставляя руки дрожать. Пальцы нервно цепляются за предплечья, задевая успевшие подернуться тонкими струпьями порезы, и это жжение как будто возвращает Осаму в реальность. Имя в просунутом в щель сёдзи письме несколько секунд кажется незнакомым. Дазай пару раз моргает в легком ступоре, глядя на выведенное в начале «Сюдзи Цусиме», пока на голову тяжелым обухом не опускается осознание, а тело не начинает обмякать. Сюдзи Цусима. Имя из прошлого. Его настоящее имя. Словно незримый призрак, чье присутствие Осаму давно перестал ощущать, вдруг обрел плоть и сжал свои ледяные пальцы на забинтованной шее. Дазаю хочется засмеяться, применить свое единственное оружие, будто хохот способен избавить его от этого животного ужаса, но фантомные осколки стекла изнутри впиваются в горло, а одеревеневшие связки не позволяют издать ни звука. Сначала он думает, что это какая-то шутка от Мори. Мало ли, вдруг босс портовой мафии всё-таки в обиде на Дазая за то, что тот четыре года назад исчез, а затем присоединился к враждебной организации. Но когда Осаму наконец заставляет себя прочитать письмо, оказывается, что мафия ни при чем. Воспоминания, до сего момента погребенные под тяжестью его грехов как мафиози, проступают, словно кровь на бинтах. Они блеклые и какие-то мутные – Дазай не помнит, ни почему в тринадцать лет состоял в банде, ни ее названия, ни лица лидера, зато письмо освежает в памяти события одного дня. Какая-то очередная стычка – когда твои руки в крови сотен людей, трудно вспомнить, из-за чего произошла такая мелочь – в которой они до смерти избили человека. Этот момент совсем не выделяется на фоне убийств и пыток в мафии. Что Осаму тогда делал? Кажется, нанес всего несколько ударов, определенно не смертельных. Он даже не знает, понесли ли остальные соучастники ответственность – почти сразу после этого происшествия Мори подобрал его, увез в Йокогаму и подсобил со сменой документов. Имя Сюдзи Цусимы кануло в лету, чтобы всплыть через девять лет, ведь всё это время родственники погибшего искали виновных и, наконец, добрались и до Дазая. И пусть предъявить им решительно нечего – по документам он всегда был Осаму Дазаем – они жаждут его страданий. Что ж, на несколько долгих минут им удалось одним лишь именем с мясом сорвать его привычную маску. Осаму криво улыбается, чувствуя, как призрачная хватка на его горле слабеет, и, будто убеждаясь, ведет тонкими пальцами по спрятанному под бинтами кадыку. Пожалуй, само упоминание имени встревожило его больше, чем совершенный грех. Ему уже есть, в чем себя винить, и хуже точно не будет. Оказалось, что будет.

***

Жизнь шла своим чередом – Дазай отлынивал от бумажной волокиты, раздражал всё агентство своим поведением, выполнял миссии и ходил на свидания с Ацуши. Он уже забыл о письме, затерявшемся в бардаке его комнаты; казалось, он вообще его придумал. Это был очень удобный сценарий, пока однажды, переступая порог общежития, Осаму не услышал под ногами шелест бумаги. Такой же белый конверт, только теперь грязный из-за отпечатка обуви. Мужчина не сразу соображает, где же он видел такой конверт, но обращение «Сюдзи Цусима» в верхней части вложенного листа расставляет всё на свои места. На этот раз успокоиться получается немного быстрее. Пара минут – и белый шум в ушах стихает, дыхание замедляется, а мысли проясняются. «Они думают, что, если продолжат стыдить меня, я поддамся чувству вины. Жаль, они не знают, что Дазай Осаму мечтает лишь о двойном самоубийстве» – тешит себя Дазай, но письмо из конверта все-таки достает. Он ожидает поток гневных речей, но от увиденного его начинает трясти совсем как в первый раз. Успокаиваться приходится заново.

Сюдзи Цусима, Если ты не убьешь себя, твой беленький мальчик узнает, что ты за чудовище. Примет ли он такого монстра, как ты?

К письму приложена фотография со свидания, на которой Осаму и Ацуши держатся за руки. Полосы на предплечьях множатся злым хаотичным узором. Накаджима точно расстроится, если снимет с Дазая бинты. Угрозы, желание расправы – обычное дело для Осаму. Он много кому сломал жизнь, ему не в чем винить несчастных родственников, не за что осуждать. Он этого заслужил. Но Ацуши, о, Ацуши — это удар под дых. Такой болезненный, что сводит живот и дышится с трудом. Прошлому Осаму Дазаю не привыкать позориться. Пробивать второе дно для него рутина, чужая злость – пища. Осаму Дазай, состоящий в отношениях с Ацуши Накаджимой, больше не хочет быть разочарованием, какой бы родной ни казалась эта роль. Когда Дазай сказал, что делал ужасные вещи, Ацуши его не осуждал. Лишь огладил своими по-девичьи нежными пальцами веснушчатые щеки и сказал: – Мафия и Мори сломали тебя, Осаму. Но мне не важно, каким ты был раньше, ведь сейчас ты с нами и совершаешь хорошие поступки. Я, например, убил Шибусаву, но даже с этим грузом я стараюсь стать лучше. «Ты защищался, а я делал это, чтобы почувствовать себя живым, – хотелось сказать Осаму. – Ты стал хорошим, потому что хотел этого, а я перешел на светлую сторону потому, что это было последним желанием моего покойного друга». Помнится, тогда от слов Накаджимы у него едва уловимо дрогнули губы, а в карих глазах почти блеснули слезы. Рядом с Ацуши Дазай непривычно, неприятно уязвимый, но это бережное отношение, которого он определенно не заслуживает, исцеляет. Сможет ли Накаджима любить Осаму как раньше, если узнает, что тот совершал ужасные поступки еще до вступления в мафию? В этот раз ему нечем оправдаться. Будут ли в каждом взгляде двухцветных глаз мелькать осуждение и отвращение? Нет, Дазай этого не вынесет.

***

Существовать с этой мыслью тяжело. Каждое резкое слово, каждый серьезный взгляд вонзаются в тело невидимыми пулями. Дазай даже иногда опускает взгляд на грудь, чтобы увидеть, как кровь пропитывает слои одежды. Логика отказывается работать, сдаваясь под натиском беспокойного «они знают». Все, что известно агентству – когда-то Осаму был мафиози. Его поступки окутаны мраком, а тьма, покрывающая его прошлое до того момента – еще более беспросветная. Тем не менее, иррациональная тревога сводит с ума. Ухватиться за привычную соломинку здравого смысла не получается – та ломается в руках, и под ногами разверзается пропасть. Остается держаться за Ацуши, который удивленно мычит, когда Дазай целует его прямо на выходе из агентства, возможно, чуть более отчаянно и горячечно, чем хотелось бы. Обвивающие шею руки – опора, громоотвод. Осаму не хочется прерывать поцелуй, будто стоит отстраниться, и его влажные губы вместе с чужим дыханием обожгут страшные слова: «Сюдзи Цусима, я знаю, кто ты такой, и ты мне отвратителен». Слышит он, однако, совершенно другое: – Ты весь день какой-то нервный, и ты на меня никогда так не набрасываешься. Осаму, ты в порядке? – Все отлично, Ацуши, просто мне тебя не хватало. – Гениальная отмазка, браво, Дазай. – Но я же буквально сидел за соседним столом… Мужчина предпочитает просто зарыться пальцами в белые волосы и улыбнуться в ответ на серьезный взгляд Накаджимы, который ощущается выстрелом в лоб. Остается надеяться, что гримаса вышла хоть сколько-нибудь естественной. Вернувшись в общежитие, Осаму первым делом хватается за бутылку саке в надежде, что литр-другой несколько замедлят непрерывный поток мыслей в голове. Тревога – чувство забытое, оттого незнакомое. Гораздо проще, когда все просчитано и предугадано, идет строго по плану. Даже сейчас в хмельной голове выстраиваются варианты развития событий. Бежать. Бежатьбежатьбежать. Дазай все время бежит – от давно забытой жизни, от работы в мафии, от чувств и привязанностей, от сосущей внутренней пустоты. Нигде и никогда он не будет своим, привычный к тому, что, что бы ни обрел, он это обязательно потеряет. И, надо же, стоило ему в очередной тщетной попытке ухватиться за что-то и вдруг получить желаемое, как хрупкую стабильность табуреткой выбивают из-под ног. Он смотрит, как свет лампы преломляется темно-зеленым стеклом пустой бутылки. Если он сбежит, Ацуши узнает, его отношение к Осаму исказится, станет тусклым, цвета воды в луже. Жизнь еще больше наполнится страданиями от этого знания. Смерть давно не манила так, как сейчас. В этот раз от нее веет не освобождением от необходимости постоянно искать причину задержаться здесь. В этот раз смерть – самый надежный план побега из той реальности, где Накаджима будет его презирать. Ослабевшая рука тянется к лезвию, но опускается на полпути. Если Дазай сделает это здесь, если Ацуши вздумает зайти, а ему не откроют, мальчик ведь всё общежитие на уши поставит, а то и обнаружит труп. Нет, нужно тихо, далеко, чтобы не нашли и, желательно, не опознали. Губы сводит в заученной улыбке. Осаму ненавидит играть по чужим правилам. В этой игре ему не победить. Остается только готовиться к поражению.

***

Ацуши замечает. Конечно, Ацуши замечает. Когда встречаешься с суицидентом, становишься внимательным к мелочам. Может быть, Накаджима и не знает, что вечерами Дазай ищет маршруты до самых глухих мест, что под беззвучный смех его пальцы дергаются при виде каждого опасного предмета, зато мальчик чувствует от партнера запах крови и алкоголя и не упускает долгих взглядов, направленных на крыши высоток и речную гладь. Осаму определенно стало хуже, и у Ацуши в груди болезненно тянет от того, что с ним не собираются делиться причиной такого состояния. Он не ждет многого от предстоящего разговора, но все равно приходит после работы к двери Дазая, и когда тот, уже поддатый, ему открывает, с порога решительно выпаливает: – Нам нужно серьезно поговорить. Говорят, перед смертью не надышишься. Вот и у Осаму не получается вдохнуть, как и скрыть промелькнувший в лице ужас. Видимо, срок, который ему даже не обозначили, вышел. Время получать по заслугам. Умереть сравнительно счастливым он не успеет. – Осаму, в чем дело? Ты опять собираешься себя убить, и с каждым днём это становится все очевиднее. Ах, вот оно что. – Я всегда так себя веду, ты разве еще не привык? – снова эта улыбка, вроде обычная, а хочется дать пощечину за разыгрываемый спектакль. – Я чувствую, что в этот раз ты настроен серьезнее, чем когда-либо! Ты бы не ждал неделю, чтобы по своему обыкновению сигануть в ближайшую реку! Почему ты не поговоришь со мной? – на этом вопросе голос Накаджимы ломается, и больно от этого уже Дазаю. «Зачем я только открылся ему?» «Потому что любишь его, кретин». – Прости, Ацуши. Это… – то, что он скажет, непременно ранит мальчика. А, может, стоит разрушить все прямо сейчас? Может, Ацуши будет не так больно, если они разойдутся в ссоре, и Осаму не станет. – Это личное. Накаджима – тигр, а смотрит как побитый щенок. Лицо ненадолго сводит судорогой, а глаза начинают блестеть. Дазай тянет руку, чтобы утереть слезы с чужой щеки, и Ацуши льнёт к его ладони. – Просто… я так не хочу тебя терять. «Я тоже, но потеряю в любом случае». – Если будешь готов, поговори со мной, прошу. «Ты не будешь готов узнать». Вместо этого Осаму говорит: – Хорошо. И прижимает Накаджиму к себе, гладит мягкие волосы, целует в висок. Кажется, даже шепчет извинения. Лжец. Лжецлжецлжец.

***

Выбор падает на Аокигахару. Дазаю почти смешно – идеальное место все это время было описано заботливым автором в «Полном руководстве по самоубийству». В лесу легко заблудиться, он достаточно далеко от Йокогамы, а поиски тел проходят раз в год. Осаму почти успокаивает мысль о том, что он сгниет где-то в непроходимом лесу, и его неопознанное тело так и останется разлагаться невостребованным в местном морге, как он того и заслуживает. Красивое самоубийство отменяется. Он планирует поймать попутку, находит в недрах шкафа несвойственный для себя комплект одежды и даже морально готовится в назначенный день отказаться от бинтов, что кажется особенно сложным. Раньше такая подготовка вызвала бы трепет предвкушения, сравнимый с новогодними хлопотами, но сейчас Дазай смотрит на прозрачный пузырек с полной яда капсулой как-то обреченно. И вымученно улыбается, пытаясь внушить себе, что его заветное желание наконец исполнится. Он просто исчезнет, как делал это всю свою жизнь. Он не заслуживает, чтобы Ацуши лил слёзы над его могилой. Буквально за день до исполнения плана в дверь стучат. Первая мысль – сейчас Куникида вытащит его в выходной на внеплановую миссию. Но, нет, за дверью стоит Накаджима с этим своим серьезным, немного озадаченным лицом. – А, Ацуши, это ты. Если ты пришел снова спросить… – Мне кажется, я знаю, в чем дело. Только сейчас Осаму опускает глаза и замечает в руках мальчика конверт. Без единой надписи, слепяще-белый своей опасностью, он отличается от двух предыдущих лишь размером – он больше, и Дазай застывает, представляя, что в нем может быть. Горло пересыхает и сжимается, будто его снова стиснули фантомные пальцы. – Впустишь меня? – спрашивает Ацуши все так же серьезно, но при этом ненавязчиво, и мужчина медленно, дергано кивает, отступая от двери. Согласиться на это вторжение – будто распороть швы на свежей ране. Время получать по заслугам. Поглощенный ужасом, Осаму забывает про гостеприимство и неуклюже опускается за низкий столик. Ему почти удается держать лицо, пока Накаджима открывает конверт и достает копию уголовного дела и письмо, только взгляд остается затравленным. – Я не знаю, зачем мне прислали эту информацию, но подозреваю, что из-за неё тебе стало хуже. Расскажи мне о Сюдзи Цусиме, и мы разберемся, Осаму, я обещаю. Звук этого имени, особенно из уст Ацуши, режет слух сильнее, чем жгут глаз набор букв на бумаге и надпись черным маркером на приложенной к делу фотографии тринадцатилетнего Цусимы. – Я представляю, что написано в твоем письме, потому что меня предупреждали, что информация дойдет до тебя. Это правда. Скажи, Ацуши, я противен тебе? – спрашивает Дазай, и в карих глазах плещется столько боли, сколько мальчику ещё не позволяли увидеть. – Что? К чему такие вопросы? – растерянно уточняет Накаджима. – Ацуши, я тебе противен? Ну конечно. Я тебе отвратителен. Я наделся успеть умереть до того, как они исполнят свою угрозу, но, видимо, слишком затянул с этим. И теперь мне придется окончить свою жизнь со знанием, что меня презирает тот, кого я люблю. – Но я тебя не презираю! Стой, тебя шантажировали? Почему? – Родственники жертвы нашли меня, но из-за поддельных документов они не могут привлечь меня к ответственности за участие в избиении. Поэтому они написали, что если я не покончу с собой, то ты узнаешь, что я беглый преступник Сюдзи Цусима, и возненавидишь меня. Ацуши почти забирается на стол, чтобы дотянуться до лица Осаму и заключить в свои ладони. – Я не понимаю, почему должен ненавидеть тебя. На мое отношение к тебе не повлияло твое темное прошлое в мафии, так почему что-то должно измениться сейчас? – Это не идет ни в какое сравнение с тем, что я делал под руководством Мори, но я не смогу оправдать это тем, что меня кто-то сломал. – Дазай отвечает резче, чем хотелось бы. – Я был ужасным человеком еще до мафии, просто похоронил это знание под дальнейшими поступками. – И ты даже не думал, что я и это приму? – Накаджима наконец перелезает через стол, чтобы усесться к Осаму на колени и, совсем как в тот раз, огладить большими пальцами скулы. Теперь сбит с толку уже Дазай. – Что бы ни делал Сюдзи Цусима в банде, что бы ни делал Осаму Дазай в мафии, это не имеет отношения к тому, что ты делаешь сейчас. – Я все еще хороший человек в твоих глазах? – горький смешок. – Конечно.

***

– Сюдзи... – выдыхает Ацуши, целуя нежное горло, прямо там, где его пересекает белый широкий шрам от веревки. Дазай вздрагивает. Он лежит на футоне абсолютно раздетый, беззащитный без своих бинтов. Нависающему над ним Накаджиме открыт каждый шрам на худом теле, но звук этого имени оголяет ещё больше, будто с Осаму снимают кожу, запускают пальцы прямо в грудную клетку. Не больно, нет – безгранично бережно. Забытое имя, с которым Дазай давно перестал себя отождествлять. Не то чтобы нынешнее было ему родным – придуманная на ходу личина Осаму Дазая приросла к его лицу, личности, документам, стерпелась, может быть, даже полюбилась. Но ласковым звуком этого забытого имени, теряющимся в рассыпающихся по шее и веснушчатым плечам поцелуях, Ацуши касается его там, где не касался никто. – Сюдзи... – ладони оглаживают плечи и грудь, и шрамы, давно утратившие чувствительность, словно вспыхивают, и этот жар начинает томиться внизу живота. Накаджима подается чуть вперёд, ведёт носом по чужой щеке к уху и шепчет, касаясь его губами: – Я люблю Осаму Дазая. Я люблю и принимаю Сюдзи Цусиму. Осаму шумно выдыхает на грани стона. Поворачивает голову, тянется за поцелуем, и Ацуши послушно исполняет немую мольбу. Всё так же осторожно: едва касаясь своим языком чужого, лаская губы. – Сюдзи... – дорожка поцелуев проходит от подбородка по горлу к груди, останавливается поочередно на сосках. Не самое чувствительное место, но Дазаю все равно приятно, особенно когда параллельно с этим нежные пальцы перебирают его ребра, вплавляются в лёгкий изгиб талии. С каждым повтором имени становится легче, страх отвержения исчезает. Один раз. Всего один раз – и он снова станет Осаму Дазаем, они отпустят Сюдзи Цусиму навсегда и больше никогда не вспомнят. Накаджима проводит большими пальцами по выступающим тазовым костям и спрашивает: «Можно?» Осаму удивлённо моргает. Он настолько потерялся в ласковых прикосновениях и трепете в животе, что забыл, что Ацуши обычно просит разрешение, чтобы не нарушить чужие границы во время близости. Это всегда так трогательно. Никто и никогда не проявлял такой заботы. В груди теплеет, и Дазай хрипло шепчет: – Да, конечно, можешь даже... Ацуши улыбается и качает головой. Он не хочет доставлять лишнего дискомфорта проникновением. Сейчас его цель – убедить Осаму, что его принимают полностью, со всеми шрамами на теле, судьбе, имени. Подарить спокойствие, укрепить доверие, дать надежду. Удовольствие Накаджимы сейчас не имеет значения. Он укладывает чужие бедра себе на колени, и руки спускаются с острых костей к чувствительному паху. Дазай всхлипывает, когда небольшая ладонь обхватывает основание члена и скользит вверх и вниз. Ласки неторопливые, осторожные, но сейчас ощущаются намного глубже и острее. Кончиками пальцев второй руки Ацуши гладит то внутреннюю сторону бедра, то нежную кожу промежности. Тело перестает слушаться: бедра сами толкаются навстречу, невольно выгибается спина, пальцы хватаются за простыни. Даже губы подводят, не сдерживая тихие стоны. Утопающего в неге разума хватает лишь на то, чтобы поднять руку к лицу Накаджимы. Тот трётся о ладонь щекой, блаженно прикрыв глаза, а потом чуть наклоняется и начинает целовать изрезанные запястья – невесомо, чтобы не потревожить воспалённые края ран, но даже от этого кожа покрывается мурашками. – Ацуши... – срывающимся голосом тянет Осаму. Ближе, ему хочется ещё ближе, больше касаться телами, сплавиться в монолит. Он берет возлюбленного за плечо и тянет на себя, обвивая длинными руками. Тот выскальзывает из-под дрожащих бедер Дазая и чуть наискось ложится сверху – грудь к груди – так, чтобы было удобно продолжать гладить пульсирующий член. Прикусывает мочку уха и на сбивчивый выдох спрашивает: – Ты близко? – Д-да... Ацуши наклоняет голову, посасывает и прикусывает кожу на кадыке до приятного покалывания, снова ведёт дорожку поцелуев – на этот раз ко рту Осаму и шепчет в чужие раскрытые губы, прежде чем прижаться к ним своими: – Я люблю тебя, Сюдзи. Нет, Осаму. Оргазм проходит по телу взрывной волной, и Дазай скулит в поцелуй, выгибаясь и крепче прижимая к себе Накаджиму. Когда худые руки, обхватившие спину, ослабляют свою мертвую хватку, Ацуши слезает с Осаму, ложится рядом на футон и предлагает обняться. Дазай устраивается на плече Накаджимы, уткнувшись лицом в изгиб шеи. Ногу он закидывает на чужие бедра, а рукой обвивает грудь. Осаму сейчас уязвимый, хрупкий – но он чувствует себя в безопасности, потому что Ацуши бережно обнимает его за ребра, а свободной рукой гладит растрепанные и влажные каштановые волосы. – Осаму, – это имя звучит так привычно и правильно, будто наконец стало Дазаю настоящим. – Да? – Я не могу забрать твое прошлое, – вторит Накаджима когда-то сказанным ему словам. – И понимаю, что тебе тяжело его отпустить и простить себя. Но ты растешь над собой, и это единственное, что сейчас имеет значение. Ты уже другой человек. Не Сюдзи Цусима, не Осаму Дазай из мафии. Осаму жмется к теплому телу, как будто можно прижаться еще ближе. – Я горжусь тобой, даже если ты не видишь, как хорошо справляешься. Я принимаю тебя, даже если ты себя не принимаешь. Я люблю тебя, даже если… – Я тоже тебя люблю.