Моя сестра

      «Сейчас, когда я пишу тебе письмо, красивые слова благодарности наконец-то не улетают. Я могла бы сказать это и вслух, но знаю, что это не так-то просто.       Мирабель, сестра моя, спасибо тебе. Ты показала мне свет во тьме».       Чернила случайно капнули на письмо большими пятнами, что вызывало у девушки раздражённый вздох. Как оказалось, писать при свете дня очень неудобно.       Способность, данная ей, почти всю жизнь казалась оч-чень тёмной. Шутка ли, при солнечном свете приобретать внешность скелета, а при тьме свой человеческий облик. В городке она была тёмной вороной, а в семье белой вороной. Но она-то понимала, что ей ещё повезло. Дядюшке Бруно так не повезло, так что она должна была радоваться. Радоваться и быть тихой мирной девушкой семнадцати лет.       Вот только для этого Имельда имела остренький язычок, колкий взгляд и сарказм выше крыши. Она не могла сидеть в стороне, во тьме, когда внутри бурлила горячая кровь. Ей хотелось показать себя, показать, что она нечто большее, чем просто девушка с страшной внешностью. Но... для мира в семье она должна была быть мышкой.       «Благодаря тебе я поняла, что не дар делает нас такими, какие мы есть, а мы сами. Мы сами можем решить, оставаться ли в тени или сиять при свете солнца. Знаешь, когда я увидела тебя рядом с дядюшкой Бруно... я почувствовала уважение к тебе. Серьёзно, ты сделала нечто потрясающее и при этом спасла нашу семью! И тогда... тогда я рискнула выйти в город при свете дня без всякой опаски.       Твой дар делать людей счастливыми, сестра моя.       Я всегда верила в тебя, просто своим способом.       С любовью, твоя сестра Имельда».       Имельда чему-то усмехнулась, видно, своей сентиментальности. Ну и ну, ей пришлось написать письмо, чтобы рассказать о своих чувствах. От смеха помереть можно (или от её тяжёлой руки). Она положила письмо в коробку с туфлями для сестры, которые она сделала сама. Может, её это порадует больше письма.       ... Как оказалось впоследствии, Мирабель обрадовалась больше письму, чем туфлям. И выразила своё восхищение крепкими объятиями. И впервые в жизни Имельда не хотела ворчать по этому поводу.