2

Тома не знает, как так получилось, что он стал тем, кто… обеспечивает комфорт для господина Аято и госпожи Аяки. Нет, он конечно что-то знает, потому что он личный слуга юного господина уже… больше пятнадцати или даже шестнадцати лет? И в какой-то момент он стал заботиться ещё и о юной госпоже — правда, этот момент уже не получается отследить, но не то чтобы Тома сильно против этого. Он точно совершенно не против этого. Всё же в этом доме он слуга, даже если господа Камисато ему благоволят. Слуга не может перечить своему господину. Даже если этот господин столь явно пренебрегает собой и своим здоровьем, лишь бы остальные члены клана даже не думали, что дела идут не всегда хорошо. Словно для господина Аято честь и репутация были гораздо важнее, чем тяжесть его положения, которая заставила его срезать волосы и принять обязанности главы рода в такие-то шестнадцать с хвостиком. Госпоже тогда было меньше четырнадцати, а Томе уже все восемнадцать. И потому он стоял грозной птицей, пока господин не сдавался и не уходил спать. Конечно, Тома так делал не всегда, лишь тогда, когда знал, что дела могут подождать. Но иногда задумывался над тем, чтобы делать так каждую ночь, пусть и пришлось бы из-за этого простоять неподвижно больше восьми часов. Лишь бы господин Аято поел и заснул. Лишь бы утром Томе не приходилось с поджатыми губами и хмурым лицом красить господина Аято так, чтобы никто не видел его состояния. Тома плачет в панике, когда господин Аято падает в обморок от истощения. Каждый раз, когда это происходит, примерно раз-два в месяц. Но Тома до сих пор не может привыкнуть к тому, что господин Аято может просто идти и в какой-то момент уже лежать на земле или брусчатке. Его Вака в такие моменты выглядит гораздо более мёртвым, чем в тех кошмарах, что иногда снятся Томе. Тома паникующий имеет только фазу защитника. Он пускает в покои Ваки только лекаря и госпожу Аяку, сам готовит и денно и нощно бдит у чужой постели, пока Вака не устанет от постельного режима и не начнёт упорно доказывать, что его откормили на год вперёд и примерно на столько же заставили отоспаться. Тома снова хмурится, злится, но молча уступает, зная, что господину Аято хватит меньше месяца, чтобы откатить весь прогресс назад. После сорвавшейся казни Тома начинает бдить, потому что Томе страшно. Тома боится, что Охота вернётся, что божьи камни заберут не только у него, но и у Камисато. И Тома бдит. Обычно он сидит на внутренней веранде, куда выходят покои господ. Даже когда идёт дождь он не уходит со своего поста. Владение огнём имеет свои плюсы. Тома уходит в поместье лишь в те ночи, когда с неба бьют молнии. После сорвавшейся церемонии Тома боится гроз. Иногда даже вздрагивает, когда наблюдает за тренировками господина Аято. Он, конечно, всегда вздрагивает, когда смотрит на тренировку Ваки, но обычно это происходит, когда он понимает, что слишком засмотрелся. Теперь — оттого, что ему становится на краткие секунды страшно. Тома ругает себя за то, что боится меча своего же господина. По-хорошему, ему бы уйти в здание или вовсе в сад, как он делал это обычно, но Тома заставляет себя сидеть и смотреть, пока тело не начинает дрожать непрестанно, пока Тома не перестанет видеть тренировочный плац вместо площади перед статуей архонта Инадзумы. Тома выпадает из реальности и приходит в себя лишь когда слышит знакомый голос ваки, отчего-то тихий-тихий и чуть дрожащий. Вака шепчет что-то совсем неразборчиво. Вокруг Томы даже пахнет так, как пахнут благовония и духи Ваки. Тома закрывает глаза и ощущает тепло чужого тела, непривычную тяжесть на своих плечах и то, что губы Ваки шевелятся на его виске. Тома открывает глаза и видит перед собой кожу шеи господина Аято, близко-близко. Боковое зрение ловит светлую ткань поверх красного пятна — на Тому накинут мундир господина Аято. — Всё в порядке, Тома, ты в безопасности. Я никому не позволю причинить тебе вреда. — Господин прижимает его к себе ближе, медленно растирает спину руками, которые иногда, как кажется Томе, держат под контролем весь мир, а сейчас они, такие отчего-то большие, сосредоточены на нём одном. Тома осознаёт, что плачет. И всхлипывает. Объятия Ваки почти душат, но Тома не против. — Эт-то должен я-я говорить… — Тома шепчет это пристыженно, сквозь всхлипы. — Ваке и так не х-хватает времени на отдых, а т-тут ещё и я… — Ты — мой отдых. Забота о тебе — мой отдых. И если мне нужно заботиться о тебе больше, уделять тебе больше внимания, чтобы ты чувствовал себя хорошо — значит я действительно отдыхаю слишком мало. — Господин Аято всё ещё шепчет это, а после отстраняется чуть, прижимается свои лбом к чужому и одними губами произносит слова извинений. Тома всё ещё плачет, но в сердце вновь разгорается огонёк. Маленький и хрупкий, но он крепчает, когда Тома чуть двигается вперёд, не совсем осознавая своих действий, завороженный фиолетовыми глазами напротив. Поцелуй лёгкий, смазанный. Тома даже не понимает, что сделал, пока господин Аято не кладёт ему руку на щёку. У Ваки губы сухие и горячие. Тома чувствует тепло.