Королева Червей

— Давай, Чанбин, ещё чуть-чуть. Его снова вырвало, и новый шквал лепестков посыпался в таз. Его образ был оксюмороном во всех смыслах этого слова, бросающийся в глаза багряный цвет, контрастирующим с приглушенными пастельными тонами в странно жуткой красоте: множество цветов, запятнанные брызгами крови. Жизнь, запятнанная зачатками смерти. — Ты справишься, Чанбин, ты справишься. Это было действительно странно. Даже в таком состоянии — с прилипшими ко лбу, блестящему от холодного пота, волосами; бледной кожей и впалыми скулами, выступающими так сильно, что ничем, кроме как болезнью, это объяснить было нельзя — Чанбин всё ещё оставался неземным. Его внешний вид чем-то напоминал Феликсу старый викторианский роман, который он когда-то читал, в котором один из персонажей был поражен смертельным заболеванием — чахоткой. Книга довольно сильно романтизировала болезнь, и Феликс тогда не понимал этого, но не так давно определённо начал. Конечно, он не был счастлив, что Чанбин на грани смерти, но он не мог отрицать, что этот вид ему определенно шёл. Наконец, после того, что казалось целой жизнью, полной тихого подбадривающего шёпота, Чанбин с приглушенным всхлипом рухнул обратно на подушки. Он ещё пару раз слабо кашлянул, но, похоже, худшее осталось позади. Феликс вздохнул, пробегая пальцами по мокрым локонам Чанбина. Его кожа была горячей на ощупь, обжигающей, но всё очень липкой. Феликс встал и приложил к его лбу мокрое полотенце. — Тебе нужно сделать операцию, Бинни. Чанбин, хотя и был не в состоянии двигаться, повернул голову и посмотрел на Феликса. — Я уже сказал тебе, что не буду. Я не могу жить с этим, Феликс, я не могу жить с мыслями, что всё в порядке, пока моё сердце так болит за того, кого я люблю. Я не могу. У Феликса, измученного неделями, которые он провел, слыша один и тот же ответ снова и снова, больше не было сил спорить. Вместо этого он сочувственно улыбнулся Чанбину и согласно кивнул. — Я знаю, — приглушённо ответил он. — Я просто... нет никакого способа приукрасить это, но у тебя уже не так много времени, Чанбин. Чанбин вяло моргнул, глядя на него. Феликс наблюдал за этим движением, гадая, что происходит в его голове. Говорят, глаза — зеркало души, но Феликс не понимал: он не видел в глазах Чанбина ничего, что объясняло бы, почему он был готов отдать свою жизнь за кого-то, кто не отвечает на его привязанность. Глаза Чанбина были такими же пустыми, как и его сердце. Глубокий обсидиан, затягивающий и таинственный, лишённый искры жизни, которой обладал, когда Феликс впервые встретил его. Она погасла, как пламя под стеклом, задохнувшись в смирении. — Я просто не могу. — Хорошо, — тихо смягчился Феликс, присаживаясь на кровать рядом с Чанбином и сжимая его руку в своей. — Просто знай, что ты бросаешь многих людей. Тебя любят, Чанбин. — Только не так, как мне бы хотелось, чтобы любили, — ответил Чанбин, его голос стал немного громче, что спровоцировало новый приступ кашля. Несколько окровавленных лепестков вырвались, прилипая к его губе или элегантно порхая на простынь, оставляя на ней пятна. Его голос был хриплым, когда он снова заговорил, стал немного гнусавее. — Ты знаешь, Ликси, я был обречен с самого начала, как только я столкнулся с этой тупой херью. Все, кто не находит любви, либо умирают от цветов, либо становятся настолько одинокими после операции, что они всё равно умирают. Чанбин был прав. Болезнь Ханахаки поражала не всех, хотя и была смертельной для тех, кого касалась. Сначала цветы всегда маленькие, давая немного времени что-то с этим сделать. Только когда они зацветают, человек, в котором они растут, начинает увядать. Феликсу это казалось чем-то поэтичным, то, как любовь может так просто превратиться во что-то столь ужасное. Люди ненавидели Ханахаки, но это было ужасно иронично: в конце концов, как можно ненавидеть то, что порождено абсолютной противоположностью ненависти? — Но ты не будешь один, Чанбин, у тебя все еще будут я и мемберы. Почему ты не можешь сделать это для нас? — указал Феликс, хотя и знал, что попытка эта не принесёт никаких плодов, поскольку он пытался уже аргументировать этим уже не в первый раз. Они ходили кругами в течение нескольких недель, выплясывая друг перед другом с одними и теми же избитыми словами, которые не имели никакого смысла. Это было похоже на игру в кошки-мышки. Игру, которой, казалось, не было конца. — Я не могу. Сделать операцию значит забыть того, кого люблю, а я не могу заставить этого человека пройти через это, — ответил Чанбин. Он снова закашлялся, слабо спускаясь в подушки. — Но ты готов провести его через свою смерть? — По крайней мере, так он никогда не узнает, что моя жизнь была в его руках. По крайней мере, так он не будет вынужден восстанавливать дружбу со мной, зная, что он мог бы что-то изменить, зная, что я решил оставить его. — Но он не любит тебя. Было ошибкой говорить это. Чанбин снова подался вперёд, согнувшись пополам над тазом и отправляя в него, наверное, был самый большой поток лепестков, которые этот таз вообще когда-либо видел. Феликс продолжал потирать его спину, шепча извинения. — Он любит меня, — прохрипел Чанбин, когда приступ закончился, вытирая окровавленные губы тыльной стороной ладони. — Просто не так, как я бы того от него хотел, — потом, после паузы, его тон стал уязвимым, сырым. — По крайней мере, я думаю, он меня любит. Когда Феликс повторил его предыдущие слова, то понял, что объект привязанности Чанбина, возможно, был ближе, чем он изначально думал. Чанбин откашлялся. — Феликс? — Хм? — Почему ты никогда не говоришь никому из участников, что любишь нас? Намного ближе. А Феликс? Феликс улыбнулся. *** В первый раз, когда Феликс лишил кого-то жизни, он был молод. Слишком молод, чтобы полностью осознавать последствия, но недостаточно молод, чтобы неправильно понять, что произошло. Он знал, что жизнь человека была в его руках, и знал, что покончил с ней. Он обладал реальной властью и использовал её. Феликс стало интересно, похоже ли это на то, что может чувствовать бог: иметь власть над жизнью и смертью, решать, кто будет цвести и жить, а кто заслуживает гибели. Он был молод и впечатлителен, жил под пристальным наблюдением родителей и учителей, как и любой другой подросток. Он никогда не испытывал настоящей свободы, никогда не знал, что значит, когда никто не следит за каждым его решением. И вот, когда жизнь, которая ему не принадлежала, внезапно стала его ответственностью, он злоупотребил этой властью. Он наслаждался каждой секундой этого. Самое лучшее в болезни Ханахаки — это то, что никто не может винить тебя в этом. Это не твоя вина, ты не можешь не ответить на чью-то любовь. Никто не может тебя наказать, никто не может оправдать ненависть к тебе за это. Это просто другая часть жизни. Чего люди не знали, так это того, что болезнь приходит вместе с нитками: ниточками, за которые можно тянуть, крутить, дёргать и манипулировать как душе угодно, как если бы вы были жутким марионеттистом, управляющим людьми, а не марионетками. Феликс очень быстро понял, что озвучивание определенных вещей может вызвать приступы кашля, что, если он даже предположит, что чья-то любовь не была отвечена, он может заставить их выпустить семена из лёгких за считанные секунды. Чем жёстче его слова, тем жёстче исход. Честно говоря, он не собирался убивать того человека. Если это вообще можно считать за убийство, конечно. Он просто оказался немного жесток в своих словах, его грубый отказ был слишком бессердечным для человека, который любил его, чтобы тот справиться с этим. Тот человек думал об операции, но ему нужно было просто спросить Феликса, любит ли он в ответ, прежде чем сделать её. А он не любил. Он очень ясно дал это понять. Он так и не доехал до операционной. Умер в течение часа, рыдая над сидением унитаза в ванной комнате, рассаживая на кафеле алый сад. Феликс был очарован, он сидел рядом с ним, пока все признаки жизни не покинули тело, сидел рядом, пока тот кричал ему, чтобы он ушёл, покинул его дом и оставил его в покое. Он наблюдал за разворачивающейся сценой, смотрел, как пол окрасился в красный цвет, наблюдал, как каждый кашель с каждым приступом становился всё сильнее, убивая изнутри, пока этот человек, наконец, не скончался. Это было более захватывающим, чем любой из возможных фильмов, и Феликс всё ещё считал это своим лучшим произведением искусства. Как только самое интересное закончилось, он налепил на лицо маску убитого горем и ушёл рассказать всем об этом. Никто не подозревал, что он имеет какое-то отношение к этой смерти: это было вполне очевидно, и он всегда умел притворяться пай-мальчиком, которым его считали родители. Это действительно было так привычно для него. Феликс не знал, какие последствия повлечёт за собой тот день, он не знал, кем должен стать, но знал, что ему это понравилось, и он хотел сделать это снова. *** — Чанбин, — засмеялся Феликс, снова приглаживая его взмокшие волосы. Он почувствовал тусклый всплеск надежды, расцветшей в глазах Чанбина. — Я не говорю тебе, что люблю тебя, потому что это было бы ложью. Я никогда не любил и никогда не буду. *** Во второй раз Феликс знал, что делает. Он уже не был подростком, больше не обращал внимания на знаки и намёки чьей-то влюблённости. Он умел манипулировать, умел так искусно обводить людей вокруг пальца, что они не могли отпустить его даже когда осознавали, кем он был на самом деле. К тому времени, когда было уже слишком поздно. Во второй раз он уже был трейни. После смерти своей первой жертвы Феликс переехал в Корею под предлогом того, что был слишком сильно травмирован этим событием, чтобы оставаться в своём родном городе. Он был волен делать то, что хотел, и он точно знал, что это значило. Компания была просто вратами в мир, где он хотел существовать — ему нужно было место, что поддерживало бы его, пока он нацеливался на свою следующую цель, и танцы идеально подходили для этого. Первые признаки влюблённости были для Феликса поразительно очевидны, несмотря на то, насколько они мимолетны. Редкие скрытные взгляды, улыбки, то, как тот трейни следил за каждым его движением. Феликс увидел в этом возможность и воспользовался ею, завязав разговор. Их многообещающие отношения закончились слишком быстро, по мнению Феликса, хотя он всё равно наслаждался ими. Мальчик влюбился слишком быстро, и холод, которым был пропитан тон Феликса, когда он сказал тому парню, что он никогда не будет достоин любви Феликса, уничтожил его достаточно быстро, создавая вечную зиму, в которой никогда больше не зацветут цветы. Во второй раз Феликс вернулся к своему ангельскому фасаду и продолжал жить как солнечный и добрый человек, которого он придумал. Его взгляды были наполнены жалостью, но никогда не виной, и только благодаря этому его улыбка становилась искренней. *** Надежда в его глазах угасала, Чанбина вырвало, ему даже не хватило времени и сил, чтобы дотянуться до таза. Когда-то белые простыни пропитались кровью до неузнаваемости. Кашель вырывался из него, как обороты бензопилы, столь же острый и болезненный. И сквозь это Феликс смог почти разобрать слово, короткое, вопрашающее: — Почему? — Почему? — повторил Феликс, тщательно обдумывая ответ. Никто не спрашивал его об этом раньше — они просто кричали, умоляли его уйти, молили изменить его решение, спасти их. Ни один из них не никогда не спрашивал почему. *** Воспоминания Феликса о третьем были в лучшем случае расплывчатыми. Это было как раз в самый разгар их дебюта, когда они переживали тяжёлые, напряжённые времена и страдали от нехватка сна. Его жизнь стала одной сплошной практикой, практикой, практикой, и ему на самом деле просто нужно было немного отвлечься. Он не мог вспомнить, как она вошла в его жизнь — возможно, она была одной из стафа, может быть, хореограф или гримёр. Сейчас это не имеет значения. Так или иначе, в какой-то момент её пути пересеклись с Феликсом, и Феликс заставил её жить, сожалея об этом. Хотя, наверное, жить — не совсем подходящее слово. Это она была той, кто умоляла его спасти её. Это была единственная часть всего испытания, которая действительно выделялась для Феликса: даже в свои последние минуты она верила, что у него чистое сердце. Она по-прежнему считала его милым, любящим мальчиком, который приносил всем кофе после долгого рабочего дня. Она всё ещё принимала его фасад, в который влюбилась, за него настоящего. Она всё ещё верила в него. И это принесло ещё больше удовольствия, когда он отказал её мольбам, когда он дёрнул за её веревочку сильнее, чем обычно, и лишил её жизни не смотря ни на что. *** Феликс пожал плечами, его взгляд не дрогнул. Он заметил боль в глазах Чанбина. — Чтобы повеселиться, — наконец ответил он, ухмыляясь так, как будто Чанбин просто рассказал ему анекдот, который был не таким уж и забавным. — Это- — снова приступ кашля. — Весело? — Да, — подтвердил Феликс. Он протянул руку к спине Чанбина, но тот слабо отмахнулся. Было весело — даже на грани смерти Чанбин сохранил свою пылкую личность. — Но- это не ты. — О, Бинни, — пробормотал Феликс, и от этого прозвища Чанбин снова закашлялся. — Это всегда был я. Я просто хорошо умею притворяться. Он сделал паузу, дожидаясь ответа, но пришёл к выводу, что в ближайшее время Чанбин не сможет сформулировать и слова, поэтому быстро продолжил: — Знаешь, ты не первый, с кем я это делаю. На самом деле ты даже не второй и не третий. Ты всего лишь один среди многих, и, если честно, я, вероятно, забуду и тебя. Я не способен любить, я могу только покончить с этой любовью. "Такое расточительство", — подумал Феликс через какое-то время. Чанбин впустую потратил свои последние слова. Он мог бы сказать что-нибудь значимое, что-то глубокое или поэтическое, как его лирика. Вместо этого он рассказал Феликсу то, что он уже знал, и это было пустой тратой. — Ты чудовище, — прохрипел он, слова оборвались, он начал задыхаться лепестками, забивающими его горло и дыхательные пути. — Ты не первый, кто так говорит, — прошептал Феликс, пальцами опуская веки Чанбина на его остекленевшие глаза, чтобы они больше никогда не открылись. Глубокие, обсидиановые, совершенно безжизненные. Феликс был прав: смерть для Чанбина определенно наступила. Встав, Феликс какое-то время приходил в себя — он смотрел, пока его глаза не начало жечь, пока слёзы не потекли по лицу, а затем вышел из комнаты, готовый рассказать всем об этом.