sorry, i am real

— Чонгук. В лицо юноши врезается холодной ветер, дующий с бескрайнего моря. Он вдруг дергается от голоса, зовущего его, сжимает подол дорогого платья в дрожащих руках и, вздыхая, произносит тихо: — Отец. Чонгук несмело поднимает покрасневшие от слез глаза и тушуется под суровым взглядом отца. Видит Бог, он старался! Как же он старался! Пытался смириться со своей участью, когда горячо любимый отец равнодушно кинул его имя в пламя Жертвенного костра. Когда в тупом страхе, оставлявшем за собой немощные судороги, молился, как и остальные рядом с ним, дабы не быть избранным. Когда рушились его планы, его мечты, его жизнь, когда в пламени не выгорело только его имя. — Идем, Чонгук. Совсем немного осталось. — Чонгук всхлипывает и в последний раз смотрит на море. Оно такое красивое этой весной. Холодное, но живое и свободное. Как и жители в этом море. Дочери Морского царя славились своей ветреностью и красотой, Чонгук любил проводить время с ними. Они, в силу своей кокетливости и бойкости, выпытывали у моряков страшно интересные истории и байки про заморские земли и жизнь там. О, как упоительны были вечера в компании русалок, которые пели про богатырей и про ведьм, как же сладок был их голос. Чонгука они любили, и был для них он как брат. Но Чонгук отворачивается резко и пускает скупую слезу на прощание, уходя. Чонгук холодно смотрит в статную спину отца, идущего на шаг впереди. Король. Мудрый правитель, прекрасный воин, добрый, милосердный... Народ любит его за понимание, за поддержку в их бедах. Чонгук отца тоже любил. Когда-то давно. Но любви свойственно разбиваться. От моря до замка идти недолго. По тонкой тропинке, протоптанной маленькими жителями этих мест — от фей до домовых. Через кусты и большие камни. Через черный вход, который вел на кухню старой доброй водяной. А кухонька была миленькой и уютненькой. С деревянным столом посередине, с кастрюлями муки, и с со связками разнообразной рыбы и морских водорослей, а не привычных всем вениках трав и специй. Кухня без окон, но с маленьким светлячком. — Ваше Величество, принц! — всплеснула руками кухарка-водяная, сразу же вытерев их о старый пожелтевший фартук. От нее тянуло вяленой рыбой, и это заставляло ноздри дернуться от раздражения, но Чонгук лишь печально улыбнулся, приветствуя добрую старушку. — Не стоит приветствий, мы уходим, — кидает быстро король и разворачивается, утягивая сына за собой. Чонгук видит проскользнувшую в глазах водяной жалость. Вдруг становится противно от самого себя и от других. Комок горечи подкатывает. Зачем ему жалость? Его безусловно любили при дворе все, кроме семьи, но зачем жалеть? Он смирился, значит пусть другие не думают о нем. Именно сейчас Чонгуку хотелось закатить глупую истерику, сил только не было. Отец довел его до комнаты. Распахнул со звуком дверь и со всей силы толкнул на мягкую кровать, предварительно смерив высокомерным взглядом. И твердо сказал: — Ты — принц! Избранный пламенем Жертвенного костра! Сейчас твоя святая обязанность — сохранить свою никчемную жизнь, — Чонгук чувствует жар стыда и презрения, — от тебя зависит будущее нашего рода, рода человеческого! Великий Сварог выбрал тебя, а значит ты должен с достоинством принять эту участь и стать идеальным Избранным. Чонгук не слушает, а смотрит в одну точку, пребывая в прострации. Он слегка покачивается и дрожит всем телом, кусая сухие губы. Отец ушел, чувствует он, когда в комнате становится очень тихо. Оглушающе тихо. Чонгуку действительно остается только смиренно ждать Ритуала. Он встает с кровати, на слабых ногах подходит к окну, выходящему видом на Топь. Пристанище водных гадов: кикимор, водных чертей, водяных, мечтающих топить людей в своих гнилых болотах и глодать затем их высохшие косточки. Чонгук морщится... Ритуал. Когда-то давно, когда в славном королевстве людей царствовал предок Чонгука, континент был единым, и народы и вся нечисть на нем жили счастливо и мирно. Но человеческая зависть и жажда наживы породила войну. Бессмысленную и беспощадную, жестокую и кровавую. Многие погибли тогда. И когда победа людей была не за горами, пришел он. Василиск, по преданиям дряхлых стариков, был рожден из крови мертвой горгоны. Сила этого змея — истинного монстра — была невозможна: за считанные часы многие были истреблены и уничтожены. С тех пор, вот уже на протяжении пяти столетий люди выплачивали дань Василиску. В день Волчьего полнолуния, в день Ритуала, к обрыву подводился юноша в расцвете сил, пышущий молодостью, силой и красотой. И избирало этого юношу пламя Жертвенного костра, дарованное великим Богом Сварогом, достаточно было бросить в огонь записку с именем, даже против воли самих мальчиков. Люди, разумеется, пытались сопротивляться, но за неповиновение выдавались неурожайные годы, суховеи приходили из неоткуда, а Василиск все равно забирал положенную ему жертву. Чонгук горько сглатывает, думая, что участь его идеальна для него. Все равно для королевства ничего бы он не сделал, для этого есть старшие братья. Но вдруг в комнату входит Домовик — домовой, который поселился у них несколько десятков лет назад. Он не служит им, но некоторые указания отца выполняет. Маленький сморщенный старичок в неряшливом прикиде и с милой шапочкой с грибом наверху, прихрамывая, проходит дальше и останавливается у камина, украшенного сушеными ягодами. И говорит своим хриплым детским голоском: — Принц, пора... — и растворяется в огне, как будто его и не было. Чонгук нервно ведет руками, встряхивая обереги-браслеты на руках от заговоров ведьм. Сейчас бы заплакать, убиться, наслать проклятье, но все слезы выплакались в первую ночь после того, как узнал, что он отныне Жертва. После истерики, когда в нем боролись несколько сторон, когда в отчаянии он чуть не наложил на себя руки... Но сейчас пришло полное душевное опустошение, и сколько бы Чонгук не призывал себя к чувствам, все равно они не откликались. И он смирился, выплакал все, что было на душе и принял решение, что умереть во имя людей — достойный поступок. К тому же, умрет он красиво и от рук — а может и лап — самого Василиска. Он втягивает в себя воздух, разворачивается и выходит из его комнаты, оставляя это маленькое деревянное пространство, заполненное пылью и запахом вечной весны, в котором живет ночь постоянная. Пожалуй, так надо — отрывать от сердца все любимое пред приговором. Чонгука встречают несколько служанок, они не смотрят на него, лишь склоняют головы и ведут в купальню, дабы Чонгук принял обряд омовения: смыл с тела грязь, пот, грехи и пороки... Вода в купальне холодная и холодит внутренности. Чонгук ежится. Следом его одевают в белое платье. Хотя оно больше похоже на ночную сорочку, но достаточно дорогую: жемчугом расшиты подол и рукава, воротник из золотых нитей. А потом... волосы Чонгука — длинные, достающие ему до лопаток, густые и черные-черные — заплетают в толстую косу, попутно вплетая красные нити и накрывают его тонкой, полупрозрачной фатой. Чонгук, смотря на неживого себя в зеркале, усмехается. Он чувствует — ощущает — себя невестой. Хотя, что чувствует-то! Он и есть она. Ритуал же своеобразная свадьба Василиска и юноши, правда это только на словах да в людских сердцах... Раз в пятьдесят лет их отправляют на смерть, что потом с ними происходит никому не известно. Только этот день несчастный для всех, ведь сколько мальчишек ушло уже в неизвестность. И известно, что всех их одевали одинаково на протяжении всех столетий. Чонгук смотрит на себя и кривится: белый цвет — цвет смерти, цвет савана, но никак не свадьбы, ибо жениться принято в ярких цветах, а фата — символ полного поражения и подчинения. Ему правда остается только смириться. — Сужден суженному, братец, — говорит брат, ухмыляясь, разглядывая ладную фигуру брата под фатой, — смиренно прими его и принеси нам процветание на ближайшие полвека. Чонгук равнодушно выслушивает его, правда внутри разбиваясь в тысячный раз. Сейчас остается только одно — дойти от замка до обрыва. И он выходит из мнимого дома на словах. Ступает на дорогу, вымощенную острыми камнями, сделанную специально для него. Чтоб ноги в кровь, как бы последние испытание. Вокруг люди смотрят так напугано и печально, и пугливо, ибо если он Василиску не понравится, то многие могут умереть. Чонгук гулко дышит, ощущая боль в ногах, легкую ткань, трогающую его тело. И страх: режущий и противный на вкус, волнующий. Может, если сейчас развернуться и попытаться убежать, то получится? Мысль возникает в один момент и улетучивается, когда он стоит на краю пропасти, дергается и тяжелая рука отца ложится на его плечо. Чонгук вдруг не выдерживает. Он срывается на плач, пытаясь отползти от обрыва, всеми силами упирается в землю и в острые камни, раздирая руки до кровавых потеков. Теперь болят не только ступни и душа, но и ладони. Отец удерживает его и со всей силы кидает наземь, отходя. Чонгук чувствует ужас. Он сидит на краю, перед ним море, а в ушах стоит мертвая мелодия ритуальной песни. Последнее, что он помнит перед тем, как отключается — как срывается с его шеи красное ожерелье и рассыпается.

***

Чонгук открывает глаза и видит перед собой темноту. Ноги жутко болят, руки тоже. Шипя и проклиная все, он привстает с места, на котором лежал. Больно. Боль отдается прямо в голове, заставляя слезы капать. Чонгук оглядывается по сторонам, замечая дверь. — Терять мне все равно нечего, — говорит он и на раненных ногах продвигается с трудом к двери, открывая ее. Просторный длинный коридор и свет в конце. Идти тяжело, помогать себе руками, опираясь о стены — тоже. Он подходит к этому свету, закрывая глаза, как от палящего огня. В зале стоят двое. Стоят возле жертвенного алтаря. Один из них худущий, страшный и костлявый, а другой большой, устрашающий и могучий. Чонгук мгновенно бледнеет, забывая про боль, желая сейчас убежать, но этот костлявый вмиг оказывается рядом, обхватывая за плечи и ведя к алтарю. — Нет... Нет! — Чонгук кричит, — отпустите меня... — Да чего ты боишься, — говорит костлявый мерзким голосом, — не будет больно, просто... — Кощей, перестань. — Просто сейчас заключите брак! — выкрикивает Кощей как-то радостно. — Что?.. — срывается с губ Чонгука вопрос, но на его руку уже повязывают красную ленточку — символ брака. Чонгук смотрит на человека с которым его повязали. Видимо это Василиск. Чонгук вдруг усмехается кровавыми губами от постоянных покусываний. Что вообще происходит? Почему его не убили? Ну почему же... Ему теперь придется жить с Василиском, деля с ним свою судьбу? С этим монстром... — Не бойся меня, я не такой уж и страшный, — прорезает тишину Василиск своим голосом, смотря в упор на мальчишку, тот зажался весь и побледнел до ужаса, — а если печешься о любви, то полюбишь. — Тебя страшно любить, — тихо произносит Чонгук, скрывая усталое, посеревшее лицо за шелковой вуалью фаты. Василиск усмехается криво, и Чонгук вдруг теряет сознание, погружаясь во тьму.

***

Просыпается Чонгук в темной и душной комнате. Под ним мягкая подушка от которой пахнет пряностями. Он слега привстает и дергается от голоса. — Проснулся? Это хорошо, что проснулся. — Василиск сидит рядом с ним, с улыбкой разглядывая. Чонгук тушуется, окончательно просыпаясь. Теперь к нему возвращается саднящая боль в ладонях и на ногах. Он рассматривает бинты на ступнях, а Василиск замечает куда направлен взгляд человека. — Больно? Зачем вообще люди заставляют вас проходить по этим камням... — Последние испытание, означающее, что из дома уходить нелегко, — отвечает Чонгук, морщась от головной боли, которая пришла из-за пережитого стресса и от страха, который взыграл с новой силой, ведь рядом с ним — Василиск и... супруг? Красная ленточка на запястье — не просто кусок ткани, а волшебной предмет, связывающий людей узами браками. Тогда брак разорвать только можно с разрешения партнера. Но признать монстра своим супругом... Невозможно, думает Чонгук, и страшно. Страх еще не отпустил его. Чонгук чувствует бесконечную слабость в теле, отголоски паники и помнит сам Ритуал. — Я же вижу, что ты боишься меня. Чонгук закрывает лицо ладонями, не имея в себе силы ответить. — Меня зовут Тэхен, — вдруг говорит Василиск. Чонгук вскидывает голову. — Т-тэхен? — Василиск кивает и улыбается: — Я знаю, что выгляжу по вашим меркам весьма устрашающе, — это правда. Сейчас Чонгук действительно замечает в Тэхене детали, которые ранее не замечал. Тэхен выше на полголовы, жилистее и мощнее. Под его черной накидкой скрываются не одна дюжина мышц, у него несвойственная для этих мест загорелая кожа и кое-где проступают серебряные чешуйки. У него большие ладони в перчатках, и Чонгуку кажется, что он может его задушить при большом желании, — да и вас с самого рождения запугивают байками о Василиске. Наверняка, ты вообще не понимаешь, что сейчас происходит. Поймешь. Вставай, я хочу тебе кое-что показать. Чонгуку остается только послушно встать и проследовать за уходящим Тэхеном. Попутно в зеркале, висящем на стене, он видит себя: такого же бледного, высокого и утонченного — отцу никогда не нравилась изящность Чонгука, которую тот унаследовал от почившей матушки. Его волосы цвета ночного неба собраны в хвост, орлиный нос, густые ресницы и большие глаза. Так выглядело большинство людей, но Чонгуку был присущ необыкновенный шарм. Он взмахивает своей ярко-синей накидкой и отворачивается от зеркала. Тэхен ведет его по коридорам своего замка, деревянный пол под ними приятно трещит, а от разноцветных ковров рябит в глазах. Василиск останавливается, загадочно улыбается и открывает дверь. Чонгук проходит и... Выходит на балкон. С непониманием в глазах юноша смотрит на Тэхена. Он усмехается, и оглушительный свист раздается в ушах Чонгука. — Подожди немного, — произносит Василиск. Ветер разрезает покой ночи, и они видят ступу. — Ступа? — Чонгук скептически сморит на деревянную ступу формы цилиндра. — Старая карга должна мне, вот и отплачивает свой долг, — кидает Тэхен. Чонгук думает, что старая карга — это Баба Яга, но тактично молчит. — Садись, — говорит Василиск, залезая в ступу и протягивая человеку руку. Его смешит растерянность Чонгука. Юноша нерешительно залезает к нему. Места для внушительного монстра и человека мало, но это не суть. Дыхание Тэхена опаляет затылок Чонгука. Юноша очаровательно краснеет щеками, но успешно скрывает это. Ступа взлетает в небо со звездами, немного покачиваясь, но Чонгука от падения удерживает сильная рука стоящего сзади. Чем выше взлетают они, тем холоднее становится воздух. — Ты недавно стал моим супругом, поэтому я должен показать тебе свои и твои владения. — Чонгук мрачнеет при упоминании брака, все таки вся душа его противится этому. Замуж и за монстра. Тэхен, видя тень на лице человека, поясняет: — Василиски считаются наместниками великого Сварога, поэтому им принадлежит весь континент. Я тебе покажу только самые живописные места, — медленно Тэхен начинает, — а что насчет брака, то Василискам необходимо продолжить династию. — Но для этого есть девушки! — выкрикивает Чонгук, — почему именно юноши в расцвете сил, красоты и чего там еще? — Потому что девушки слишком слабы, надо высидеть яйцо, так просто это не делается. — Высидеть яйцо? — Тебе до этого еще далеко, — отмахивается Тэхен, — нам надо установить связь. Это пока. А сейчас перед тобой раскинуты поля, принадлежащие Оркам. Отвратительные существа, знаешь ли. Сейчас будут владения Кощея, того старичка, которого ты видел. Он, кстати, действительно чахнет денно и нощно над златом. Под нудную болтовню Василиска, Чонгук успокаивается. Теплый ветер ударяет в лицо с новой силой, принося с собой пряный запах ночных цветов. — Владения Кота Баюна. Милый, но хитрый. Близко не подходи — заговорит и съест. — коварно улыбается Тэхен. — О, сколько невинных было убито от его песен! Под ними простираются равнины с одним большим деревом — величественным дубом, подле него спит очень большой, серый и пушистый кот. Далее Топи, а это значит сейчас будут болота да бессточные озера со своими водными тварями. А еще дальше — царство людей. Чонгук грустнеет. Василиск замечает и говорит: — Если не хочешь, в ту сторону не полетим, — Чонгук кивает, — тогда полетим к Лешему. Занятный старичок. — Тэхен. — Чонгук дергает Василиска за ткань накидки, решаясь задать тревоживший его вопрос. — Почему ты возишься со мной? Разве ты не должен был сожрать меня? — Ну-у-у, как тебе сказать... — Тэхен долго думает, чешет затылок, вороша темные волосы, и выдает: — Ты знаешь, почему Василиски в качестве дани за проигрыш выбрали Ритуал? — задает вопрос он и получает на него отрицательный ответ, — Василискам надо было как-то продолжить свой род. До этого они спасались тем, что Сварог был на их стороне и благоволил рождению Василисков, но после войны он от нас отвернулся. Тэхен замолкает. Чонгук отворачивается от него и в смутных чувствах начинает разглядывать пейзажи. Плодородные равнины сменились роскошными лесами. Виднелись верхушки дубов, елей и сосен. И пахло свежестью, Чонгук закрывает глаза в наслаждении. Василиск смотрит на человека и думает, что тот слишком хрупкий и невинный. Все таки, Тэхен — монстр. У него в крови записано быть страшным, а еще в роду написано... любить этого человека. В глубине души монстр шепчет, что вот он — его человек. Беспомощный и красивый. Но Тэхен одергивает себя, продолжая: — И тогда было решено, что люди идеальны для вынашивания потомков Василисков, — Чонгук вздрагивает в недоумении. Как это вынашивании потомков? Чонгук — мужчина. — Какой-то сильный маг заложил в крови Василисков истинность. — Истинность? — Отвратительная штука, но весьма приятная, когда-нибудь узнаешь. Чонгук сжимает руки в бинтах в кулак. Он совершенно ничего не понимает. Какая-то беременность, истинность. Что вообще происходит? Тем временем ступа опускается в чаще леса возле маленькой землянки, покрытой мхом. И Чонгук решает оставить все на потом. Они стучат в дверь три раза и ждут. Надо сказать, вокруг совсем дремучий темный лес. Вдаль только слышны пение птиц и оклик кукушки. Дверь со скрипом открывается, и Чонгук с Василиском видят Лешего. Леший ниже Чонгука на две головы; сам Чонгук был низким, Тэхен был выше него, а Леший доставал Василиску до пупка! Это был сморщенный тусклый старичок, но при этом с задоринкой в глазах и с шапкой-мухомором. Он задумчиво постучал тростью о землю, смотря на Чонгука, и выдал, совершенно не стесняясь: — Я не могу вас пропустить, Тэхен. У меня Кикимора, — и довольно почесал свою седую длинную бороду. Чонгук, почему-то, покраснел. — Пропустишь, — и Василиск прошел, таща человека за собой. В доме Лешего был беспорядок, к этому Тэхену не привыкать. Сам старик называл это творческим беспорядком, на что Василиск закатывал глаза. Он часто жаловался на то, что в доме не хватает легкой руки женщины и подцепил себе эту Кикимору. — О-о-о, — потянула водная тварь, на что Тэхен показательно поморщился, — сам Василиск с его человечишкой! А кровь-то не подвела, вон какой красавчик достался твоему монстру... Женщину одернул взгляд золотых глаз Тэхена. Чонгук поднял бровь в недоумении. Кикимора ему не нравилась: костлявая, с бледно-зеленой кожей и противными волосами-водорослями. Чонгук было открыл рот, но его прервал голос Лешего: — Чего пришел, Тэхен? Женишка показать? Ты давай, это, без дела не сиди, иди дров наколи, а я с ним поговорю, — и вытолкнул здоровенного несопротивляющегося Василиска за дверь. Дверь закрылась, оставляя Чонгука наедине с двумя весьма колоритными существами. Было неуютно, особенно, когда два нечеловеческих взгляда в упор смотрели на него, оценивая. Леший встал и подошел к нему, поднимая руку, заглядывая под рубашку, обходя со всех сторон. — Так-так, — шепчет Леший, — пропорции тела идеальны! Слегка худощав, мелковат и закомплексован, — Леший заглядывает ему в глаз, попутно оглаживая перебинтованную руку. Только Чонгуку нехорошо от этих прикосновений. Страх и боль накатывают с новой силой. Как будто он снова стал пятилетним и теперь боится подкроватного монстра, который на самом деле всегда существовал. Страх оправданный. Леший рассматривает линии на его левой, менее раненной руке. Но Чонгук одергивает ее и отходит от него. Леший качает головой и начинает как-то печально: — Чонгук, ты когда-нибудь задумывался о пламени Жертвенного костра, — и получив изумленный взгляд влажных глаз, улыбается, — Великий Сварог после войны вдохнул в пламя жизнь, а его сын — один могущественный маг — проклял кровь Василисков. И в каждом Василиске с рождения цветет любовь к конкретному человеку. Еще до твоего рождения Тэхен чувствовал тебя — твою энергию и твою сущность. — Чонгук пораженно выдыхает. Наверно, где-то зашевелилась частичка его души, отчаянно хотевшая что-то обрести. — После твоего рождения все твои чувства и эмоции, раны и ушибы отражались на нем. На его душе. — Разве он не должен был меня возненавидеть? — робко задает вопрос Чонгук. — Василиски не могут ненавидеть истинную пару. Их монстр любит вас. И они вас тоже любят. Чонгук вздрагивает, зажимая руки в кулак. Сейчас действительно он получил ответы на многие вопросы. Например, что кто-то в детстве его постоянно оберегал от мелких неприятностей и ласково шептал на ушко утешающие слова. Тогда Чонгук лишь красноречиво плакал на эти слова в голове. Становится горестно на душе. Хочется кинуться к этому монстру и хорошенько накричать на него. — Получается, с самого начала у меня не было выбора? Леший кивает: — Твой отец знал о твоей судьбе. — и Чонгук понимает. Он-то думал, что отец решил повысить свой авторитет, добровольно кинув имя сына в пламя. Но это все равно не объясняет его поведение — холодное и отстраненное. Но вдруг дверь распахивается и в дом входит разгневанный Тэхен. Кикимора, до этого молчавшая, громко икает. Чонгук опускает взгляд, а Леший как ни в чем не бывало берется за руку Чонгука и начинает ее снова разглядывать. — Не прикидывайся, — на повышенных тонах говорит Василиск, — я все слышал. Черт ты, вот ты кто! Как ты вообще посмел!- — Э, э, э. Не сравнивай меня с Чертом! С этим скользким типом... Чонгук вдруг вскакивает, выбегая. Тэхен обреченно смотрит тому в спину и выходит за ним. Чонгук думает, что все это — сон. Сон, щекочущий нервы, как настойка отца, украденная в полночь им когда-то, как первая весенняя трава, когда бежишь по ней босиком. — Прости, я настоящий, — как будто он прочитал его мысли шепчет на ухо Тэхен, обхватывая Чонгука за плечи. Тот начинает рыдать. — Не плачь, пожалуйста, — человек оборачивается и видит в глазах Василиска боль. Чистую, почти незаметную. Василиску больно: он знал это чувство с рождения, он с ним жил, но когда его пара плакала, то боль выходила из недр сознания, распространялась по всему телу. Его монстр отчаянно вырывался из груди, норовясь прогрызть грудную клетку и пробраться на свободу, к своему человеку. Вот только сам Тэхен боялся, что Чонгук не примет его. Тэхен — монстр. Местами дикий и неконтролируемый. Сейчас, сжимая в грубой ладони плечо Чонгука, он чувствовал его нежную кожу с сквозь ткань. Безгранично хотелось стать обычным человеком. В Тэхене жила сила, а в людях — чувства. Чувства, похожие на обсохшее молоко на губах, песни птиц и прохладное утро. Чонгука он не мог не любить; это был заведомо его человек. Тэхен родился ради него, для него и его защиты. Вопрос лишь в том, полюбит ли его Чонгук. — Поехали отсюда, — Чонгук вытирает рукавами плаща лицо от слез, все же стараясь не плакать более. Делать больно никому не хочется, все же. А сейчас ему просто хочется обратно в дом, неважно в чей, в кровать и заснуть на ней навсегда. Он не понимает ничего, а тем временем, механизм сложных хитросплетений любви начинает обратный отчет в сердце обоих.

***

Чонгук слышит, как тикают часы каждую секунду, как сверчки стрекочут и как завывают волки где-то вдалеке. Это бесит, капает на последние нервы, и головная боль и боль на раненых конечностях начинается вновь. Тэхен сидит рядом притихший. Это так смешно, кажется Чонгуку, страшный монстр чего-то боится. Только чего? Чонгук трет переносицу. — Чонгук, — побито зовет его Василиск, совсем как зачарованные игрушки в детстве, когда их дети бросают. Чонгук раздраженно выдыхает и разворачивается. Вспышка. И они замирают пораженно. Чонгук перед собой видит лишь золотистые с маленькими красными точками глаза Тэхена. Они красивые, да, но при этом совершенно обычные. Но для Чонгука этот момент, наверное, останется в памяти навсегда. Глаза такие волшебные, зачаровывающие, и сердце начинает стучать. А Тэхен видит большие черные глаза с вкраплением звезд. И становится так больно, в животе начинает щипать, и он думает, что Чонгука никуда он не отпустит. Чонгук отворачивается, краснеет кончиком носа и говорит, надувая щеки: — Чего тебе? — Я должен с тобой объясниться. — Чонгук поворачивается к Тэхену, — То, что сказал тебе Леший — правда. Мой отец был Василиском, папа — человеком, принесенным в жертву, как ты. Они рано умерли, и за мое воспитание взялся Леший. Он мало рассказывал про них, но отец мой был властолюбивым, а папа был упрямым. Их сильные характеры не сошлись, это привело к смерти папы. Отец сошел с ума от потери любимого и тоже вскоре умер. — Тэхен замолкает. Чонгук смотрит на него и хочет заплакать. — Истинность — хреновая штука, но мои чувства настоящие. В тебе они тоже есть. Это не программа, мы были рождены друг для друга. Чонгук молчит. Он всегда в душе чувствовал что-то странное, легкое и не навеянное, но сейчас оно выбралось наружу и натурально душило. Но боль такая приятная. Он положил свою руку на чужую и сжал. — Как звали твоих родителей? Тэхен лишь печально улыбается и робко, по-детски обнимает Чонгука, укладывая спать. Они так и засыпают: в обнимку, вместе, слушая сердцебиения сердцелюбви.

***

Жизнь Чонгука изменилась. Он постепенно оттаивал от страха и ужаса, давая место чему-то новому, такому теплому на вкус. Тэхен оберегал его, даря нежность и внимание, и сам избавлялся от страха быть непризнанным. Чонгук цвел рядом с ним, и холодное сердце Тэхена дергалось рядом с ним. Безумно, на грани Василиску хотелось подойти, обнять, расцеловать каждый миллиметр тела Чонгука, оставляя там свои цветы. Не обычные, которые он дарил чуть ли каждый день, а другие, красные и сладкие. — Тэхен, — спрашивает его когда-то Чонгук, — ты правда полностью чувствуешь меня? Тэхен по-доброму усмехается, скалясь: — Да. Ты тоже можешь чувствовать меня, если я поставлю тебя метку. Чонгук очаровательно распахивает глазки. Он не знает, что чувствует к Василиску. В душе только растет такое величественное чувство, что хочется зарыться в подушку и прокричаться от смущения. Он склоняет голову к плечу, несмело говоря, почти бубня: — Если хочешь, то можешь поставить ее, — и полностью склоняет голову, не в силах смотреть на Тэхена. Тэхен начинает смеяться и подходит к нему. Они недолго смотрят друг на друга, затем Чонгук закрывает глаза. Монстр внутри кричит, срывается. Тэхен обнажает клыки, впиваясь во вкусно пахнущую кожу, ставя метку. Чонгук начинает дрожать, открывая рот. Боль терпимая. Тэхен отстраняется и прислоняется лбом ко лбу Чонгука. Дыхания соединяются, а Василиск держит в руках весь мир. — Больно? — Чонгук кивает, и задумавшись, выдает: — А как рождаются Василиски? — Тэхен загадочно выдыхает, целуя своего человека в метку.

***

Чонгук сидит на террасе, смотря на большие горы, раскинутые перед ним. С зелеными вершинами и с озерами. Тэхен говорил, что там водятся драконы: благороднейшие из существ. Тэхен. В последнее время Чонгук непозволительно много думает о нем, и ему кажется, что это оно. — Чонгук, — Тэхен выходит из-за спины, давая ему кружку с горячим молоком. И даря ему букет с пятью великолепными астрами. Чонгук краснеет (ей-богу в сотый раз уже!), понимая. — Тэхен, я понял тебя, — и указывает глазами на цветы. Тэхен тушуется. Чонгук смеется и выдает сладко-сладко: — Тебя страшно любить, но я поборол свои страхи. И дарит свой первый поцелуй любимому монстру, хорошо ощущая в душе его счастье и любовь.