Раз за разом

Ей не нужно видеть его, чтобы знать, что он красив. И все же, с тоской думает она, ей бы хотелось увидеть его как следует. Тот факт, что он закрывает ей глаза рукой с того момента, как входит — не более, чем неудобство. Все равно было бы достаточно различить тень и свет, узнать, темная у него кожа или светлая, теплые у нее оттенки или холодные. Все это, даже если бы не было ничего другого, все равно нарисовало бы своего рода картину. Нет, это темнота, которая действительно слепит ей глаза. Он так сопротивляется свету: гасит каждую лампочку в доме; ерзает, если она хотя бы слегка подвинется к лампе на прикроватной тумбочке; в плохие ночи настаивает на повязках на глаза из мягкого малинового шелка, пока ее зрение не станет красным на всю ночь; натягивает кремовые простыни на каждый дюйм, и ее одеяло становится пещерой, где они достигают высот и глубин во взаимном, слепом исследовании. По крайней мере, она надеется, что это взаимно. А затем закусывает губу. Должно быть, он видит в темноте лучше, потому что она чувствует, как его большой палец прижимается к разбитой нижней губе, вытаскивая ту между зубов. — Ничего из этого, — шепчет он, а его дыхание обдувает лицо. Она должна быть довольна, удовлетворена, даже вялой в своем собственном маленьком послесвечении, но она все еще чувствует все свое существо как оголенный нерв, и он знает — он единственный, кто знает, — какое давление нужно оказать. Насколько сильное давление она может выдержать. Ее язык высовывается — дерзкий, с привкусом дыма и соли. Он мурлычет. Она никогда не знает, что делать сейчас — после — кроме как ждать, когда между ними снова возникнет невыносимая жара, или ждать сна. Он никогда не уходит, пока она бодрствует — это было бы уязвимостью. Она слишком взволнована для отдыха, но вымотана после секса, поэтому должна найти какое-нибудь другое занятие. Рука тянется, чтобы прикоснуться к нему, чтобы заняться этим знакомым времяпрепровождением. У него не всегда хватает на это терпения, но, может быть, сегодня вечером... — Могу я? — ее шепот приглушен мягкой вуалью вокруг. — Конечно, — говорит он, как будто это естественно. Как будто все в этом — в нем, в них — естественно. Как будто он всегда хочет, чтобы к нему прикасались ее обожающие маленькие пальчики, когда они оба знают, что это не так. Иногда по ночам она удивляется, зачем он вообще приходит. Поэтому, пока она может, то позволяет своим пальцам видеть то, что не могут видеть ее глаза. Она хорошо знакома с топографией его груди и шеи; в конце концов, именно там он любит держать ее руки, ноги, иногда бедра. Когда она позволяет своим пальцам медленно скользить, то даже может разглядеть грубую текстуру там, где оставила царапины. Каким бы непостижимым он ни казался, его плоть податлива и мягка — так болезненно мягка — на ощупь. Легко помечать. Она представляет, как следы розовеют при дневном свете, испорченные синяками в форме пальцев и любовными укусами. Когда рука встречается с изгибом его шеи, он наклоняется, чтобы предоставить доступ. Он может быть таким доверчивым здесь, в темноте. У нее перехватывает дыхание. Она выпускает пальцы, образуя полумесяц на его шее; Чувствует, как подрагивает его кадык, когда он сглатывает, и позволяет своей руке на мгновение сжаться. Этого недостаточно, чтобы прижать его — только насмешка над давлением, намек на власть, которую она хотела бы иметь над ним. Его смешок — низкий гул, вибрирующий под ее вытянутыми пальцами, и она чувствует, как ее собственная улыбка поднимается навстречу его. — Тебе понадобятся обе руки, — хрипит он. У нее не хватает на это смелости, даже в шутку. Другая ее рука остается на месте, зажатая под щекой. Тем не менее, ее прикосновение поднимается выше: обхватывает его подбородок, поглаживая легкую щетину; изгибается под его пышной нижней губой; очерчивает его скулы и выступ брови. Ее пальцы скользнули в его волосы, коротко подстриженные пряди, похожие на бархат, прежде чем вернуться к его лицу. Когда ее пальцы касаются нежной кожи его век, изгиба его носа, она едва успевает ощутить его — большой, красивой формы — прежде чем его рука взлетает, чтобы схватить ее. Подальше от его лица, — подальше от опознавательных черт, — скорбит она, а затем прижимает открытой ладонью к его горячей груди. Его сердцебиение медленное и ровное. Выдохнув, она понимает, как долго задерживала дыхание. Ниже — знакомая плоскость его живота, пояс Адониса, и она хихикает при одной мысли об этом; он, конечно, хорош, но он не бог, а затем, когда она выгибается назад, ощущает слабые колебания его грудной клетки; обхватывает его рукой за бок и чувствует неторопливый, прерывистый ритм дыхания. Медленные расширения и сокращения говорят о глубокой летаргии, и она чувствует незнакомое давление в груди. Это похоже на желание: чтобы он позволил себе обрести покой здесь, с ней. «Есть шанс», — настаивает какая-то оптимистичная часть ее. Он мог бы. В конце концов, обычно она так далеко не заходит. Новая территория, какой бы маленькой она ни была, кажется запретной, и девушка почти дрожит от новизны. Лукаво задается вопросом, не боится ли он щекотки, и ее пальцы внезапно сжимаются, готовые вонзиться и терзать чувствительную кожу под ними. Она представляет, какое удивление может прозвучать в его голосе. Проявится ли это как низкое рычание? Резкий смех? Или — и этого почти достаточно, чтобы заставить ее сделать это — он бы хихикнул? Его смех, несомненно, был бы таким сладким, безудержным и неожиданным. Ничто не сравнится с сухими смешками, которые он позволяет себе ради нее, и которые, кажется, проходят по ее телу, как бегущий ток. Прежде чем любопытство может одолеть ее, он снова хватает за руку, прижимая ту к своей груди. Кажется, это самое безопасное место, чтобы прикоснуться к нему. Странно, ведь именно там лежит его сердце. — Хватит, — командует он, хотя и мягко. Его пальцы обвиваются вокруг ее так, что это могло бы быть почти защитным жестом — если бы она уже не знала, что он защищает себя. От нее. От того, что она его знает. Это причиняет боль, и ей требуется все, что у нее есть, чтобы не вырвать свою руку из его хватки, чтобы потребовать, чтобы он покинул ее постель прямо сейчас и не возвращался. Только она этого не сделает, они оба это знают. Тем не менее, беспокойство, кажется, распространяется — от ее ладони вверх по руке, сотрясая грудь и поднимаясь по горлу, пока она не заговорит, не испытывая желания. — Перевернись, — говорит она, ее голос почти громкий в маленьком пространстве и удивительно чистый. Его тело превращается в камень под ее рукой. Она и раньше о чем-то его просила. Даже умоляла о небольшой близости. И он отмахнулся от нее — пьянящим поцелуем, резким ответом, грохочущим смехом. Но она никогда не командовала; никогда не заявляла о какой-либо собственности на него, его тело или его место в этой постели. Не в ее характере сдавать назад, но у него есть способ вывести ее из равновесия. Похоже, не сегодня вечером. Она остается, держа его за руку, выпрямив спину и ровно дыша. Ждет, пока он расслабится, по одной крошечной мышце за раз. Она почти может различить движение в темноте — нежную припухлость его плеч, когда он снова дышит, и его неловкое шевеление на простынях. Представляет, как румянец ползет по бледному горлу, возможно, под родинкой, над его адамовым яблоком. Почему, спрашивает она себя, она видит такое? Зачем, если она видела его недостаточно, чтобы знать? — Зачем? — его голос вторит ее мыслям, только он задает совсем другой вопрос. В этом слове есть уязвимость, которая побуждает ее быть нежной. Она сглатывает: — Чтобы я могла прикоснуться к тебе. Его голос звучит печально, когда он говорит: — Ты прикасаешься ко мне. Его рука сжимается вокруг ее, давление стирает костяшки пальцев и фаланги, но она не вздрагивает. По-своему, он извлекает из этого извращенное утешение — его контроль над ее рукой. Она только отпускает его пальцы и позволяет своей руке продолжить свое путешествие по плоскостям его торса — длинными, плавными движениями. — Дай мне это, — уговаривает она. Когда я так много отдала, но она ничего не говорит из этого. Ее прикосновение скользит вниз по тонкой дорожке волос прямо под его пупком. Он молчит. Ее палец снова поднимается вверх — из милосердия или трусости, она не уверена. Не хочет начинать то, что он обязательно завершит. — Ты боишься, — и его желудок рефлекторно сжимается при слове «боишься», — Я могу ударить тебя ножом, пока ты стоишь спиной? — ее голос легок, танцующий над абсурдностью этого. У него есть вся сила — и, конечно, он это знает — у него всегда была сила, и она никогда ничего не просила взамен. Только для того, чтобы увидеть его — просьба, в которой категорически отказано, без исключения. И теперь только для того, чтобы довериться ей и повернуться к ней спиной. Она почти может представить это, когда закрывает глаза. Широкое пространство кожи. Ее пальцы вцепились в изгиб его плеча, прежде чем их осторожно передвинули. Она почувствовала бугорки позвонков у основания его шеи. Она может видеть все, кроме бугров мышц, то, как все это, несомненно, колышется, когда он двигает руками. Он мог напрячься или расслабиться под ее прикосновением, и она бы это почувствовала. Она хочет этой силы, всего на мгновение — положить руку на его позвоночник и пройтись по нему вдоль. Чувствовать каждую выемку под ребрами. Чтобы убедить себя, что в его теле есть нечто большее, чем инструменты удовольствия и удовлетворения, которыми он так мастерски владеет. Знать, что когда он уходит, он ходит прямо, как любой мужчина, удерживаемый вместе теми же частями, которыми обладает она сама. Она хочет этого так сильно, до боли. — Ты... невыносимо любопытна, — шепчет он — его голос неестественно прерывистый, но нежный, — и извращенно решительна, — да, он определенно звучит нежно; она слышит улыбку на его губах, — упрямая женщина. Он обдумывает это — должно быть, обдумывает. Она сопротивляется дрожи, которая угрожает поползти вверх и вниз по позвоночнику, и вместо этого издает дрожащий смешок. — Я просто хочу знать, что ты настоящий, — это признание. Это ее последний аргумент. Он долго молчит. Единственный звук — уличное движение Лондона и их дыхание, колышущее простыни, грудь движется в той же странной синхронности, которая всегда движет их телами и лишь изредка их разумом. Наконец, он говорит: — Тогда дай мне свою руку. Она чувствует триумф: сразу, в мгновение ока. Она уверена, что если он посмотрит, то увидит улыбку, которая появляется на ее губах, прежде чем девушка успевает ту остановить. — Хорошо, — выдыхает она. Она послушно двигается — вытягивает руку перед ним, ладонью к его груди. И чувствует, как в миллиметрах пространства между ними поднимается жар. Он всегда теплый на ощупь, как будто стоит перед открытым пламенем, и она чувствует его сердце более остро, чем когда-либо. Более того, она не совсем уверена, как и почему ее нервозность превратилась — так мгновенно, так необратимо — в трепет, от которого дрожит живот. Как будто этот момент все изменит. Как будто прорвало плотину или открылась дверь. Он долго держит ее руку в своей, и ей хочется сжать его — в знак утешения, хотя он, скорее всего, примет это за срочность. Он кладет ее раскрытую ладонь на изгиб своего плеча. Его рука крепко сжимает ее и неохотно поднимается. Но она может быть терпеливой. Очень терпеливой. — Я буду двигаться медленно, — обещает она. И затем чувствует, как он кивает, но не видит этого, даже если их лица находятся на расстоянии менее фута друг от друга. — Могу я подойти ближе? — она говорит тихим и нежным голосом, пытаясь успокоить его так, как могла бы успокоить кого-то раненого или напуганного. Приходит мысль, поспешная и острая — возможно, он и то, и другое. Но он снова кивает. Она двигается вперед, и трение о ее тело, нарастающий жар, то, как его рука отпускает ее и опускается на бедро, — все это вызывает у нее крошечную пульсирующую боль. Ее бедра сжимаются, и она ловит себя на том, что ее зубы собираются прикусить нижнюю губу. Она слышит его упрекающий голос. Ничего из этого. — Хорошо, я собираюсь двигаться сейчас. — Я не лошадь, — огрызается он, — ты не отпугнешь меня. Но его тон говорит об обратном. А затем низкий порыв его голоса притягивает ее все ближе и ближе, и ей так хочется сократить расстояние между ними и уловить слова, как только они слетят с его губ. Она знает, что это безумие — так сильно хотеть кого-то — кого-то, кого она даже не знает, на самом деле. Она чувствует это как желание, сворачивающееся и разворачивающееся в ложбинке ее живота: всегда быть рядом с ним, всегда подходить ближе. Но она не сокращает дистанцию. Вместо этого слегка сдвигается, ее рот прижимается к его челюсти — щетина кусает ее разбитые губы — аккуратно и вопросительно. — Хорошо, — шепчет она в ответ, — ты тоже не отпугнешь меня. И только когда дуновение воздуха касается ее волос, когда она чувствует ухмылку на его щеках, продолжает. Ее рука, скользящая по изгибу плеча и направляющаяся вниз, кажется восхитительно снисходительной. Это небольшой участок кожи, но она наслаждается им и двигается медленно — исследует все, к чему прикасается кончиками пальцев, пытаясь запечатлеть все это в памяти, пытаясь превратить его в карту, по которой могла бы проследить глазами. Хотя в данный момент они закрыты. Кромешная тьма. Вместо того, чтобы опускаться дальше, скользит руками по его спине, ее пальцы небрежно цепляются за выпуклости его позвоночника. Она обнаруживает, что придвигается еще ближе, ее обнаженные груди прижаты к его груди, когда протягивает руку по ширине его плеч. Его рука сжимается на ее бедре — предупреждение. Это не намного больше свободы передвижения, чем он давал ей раньше. Во внешнем мире это было бы самым неформальным видом объятий, и только прикосновение кожи делает его чем-то большим. Она медлит, пока его плечи не опускаются, пока напряжение снова не начинает спадать, а затем возвращается тем же путем, каким пришла, останавливаясь у основания его шеи. Медленно она скользит рукой вверх и в его волосы; она могла бы потеряться в их мягкости. Когда ее пальцы мягко царапают его кожу головы, он издает довольное тихое гудение. Почти мурлыканье. И снова она двигает бедрами, которые хотят обвиться вокруг его бедер и притянуть его вплотную к себе. Они хотят прекратить этот пугающий эксперимент и вернуться к тому, в чем они хороши, — к тому, что безопасно. Трение, огонь, секс. Но она упирается подбородком в изгиб его шеи и вдыхает. Она знает, что примет то, что он ей дает, и сделает это с радостью. Медленно, чтобы не напугать его, проводит рукой по его шее, отмечая первые зазубрины на его позвоночнике в медленном и осторожном исследовании, расправляя руку по пути, и... И она останавливается. Он не дышит. И снова он словно камень под ее пальцами. — Что...? Она кажется беспомощной. Затаившей дыхание. — Я... Она пытается снова, но не может понять, в чем смысл. Кожа начинает приподниматься на тыльной стороне ее ладони и кончиках пальцев — как будто ее прижимают кверху кости, которых не может быть у человека. Там должен быть пологий наклон ребер вниз, ничего похожего на... Ее рука движется сама по себе. К тем хребтам. Вверх по ним, туда, где... — О Боже мой. Это самое нежное, что она когда-либо чувствовала. Под ее пальцами, прямо сейчас — самая невероятная текстура. Все равно что засунуть руку в пуховое одеяло, только больше. Как и вся идея о птицах с перьями, это всего лишь далекое и грубое искажение этой прекрасной, драгоценной реальности. Он вздрагивает, и изгиб ее руки — внезапное движение, как будто можно сжать кулак — затягивает ее еще глубже в облако мягкости. — У тебя есть крылья, — выдыхает она, прямо у его кожи. Она молчит, но он не может ее не слышать, — ты... Внезапно она прижимается к нему, обвивается вокруг него. Защитный жест. Это инстинкт, который почти поглощает ее своей силой — никто не может знать, думает она, хотя и не может понять почему. Никто не может узнать, кто он такой. Ей приходят в голову самые разные слова. Такие слова, как «ангел», «бессмертный» и «мой». Слова, от которых у нее сжимается грудь, даже когда ее мозг пытается разобраться в них. И его крыло, в которое погружены ее очень человеческие пальцы, движется вместе с его дыханием. Расширяясь и сужаясь, несомненно, часть его. В порядке эксперимента она убирает руку из мягкого укрытия, но не до конца. Нет, текстура слишком пышная, слишком увлекательная для этого. Вместо этого позволяет кончикам пальцев скользнуть по самому маленькому из перьев, тем, что собраны почти там, где его крыло встречается со спиной. Двигаясь, она чувствует, он прижимается к ней. Даже когда одна рука на ее бедре судорожно сжимает его, другая скользит по ее животу, притягивая ее ближе. Его дыхание прерывистое. — Все нормально? — спрашивает она, уточняя свой вопрос еще одним нежным поглаживанием. Немного больше давления, но все равно легчайшее прикосновение. Он вздрагивает. Она желает... Нет, не так. У нее возникает внезапная и сильная потребность увидеть его лицо. Но она не может. Это тьма, нагроможденная на тьму вместе с ним. Поэтому она останавливается и ждет, пока его дыхание выровняется. — Да, — шепчет он. Его голос хриплый — и это всегда, всегда заставляет ее дрожать, когда она слышит, как он так говорит, когда грубость его голоса проникает в ее тело и подчиняет всему, чего он хочет. Но сейчас в этом есть что-то отчаянное; это не игра, сделанная для ее блага. В этом нет никакой тайны. Его голос дрожит. — На самом деле, это приятно. Ей приходится сдерживаться, чтобы не сжать руку вокруг его нежных перьев, нежность, похожая на боль под ребрами. Вместо этого она повторяет одно и то же движение — трепещущее прикосновение, похожее на игольчатый стержень пера, дрожащий под ее рукой. Она чувствует напряжение в их телах, передаваемое взад и вперед, как поцелуй, и ей хочется его снять. — Могу я...? — Да, — хрипит он. Она почти смеется: — Ты не знаешь, о чем я собираюсь спросить. — Что бы это ни было, ты можешь это сделать. — Итак, если я попрошу увидеть твое лицо...? Он вздыхает в волосы, когда ее рука дрожащей рукой спускается по другому скоплению перьев, блуждая от маленьких к большим, основным перьям, которые, как она знает, должны спускаться по его спине. — Что угодно, только не это. Она улыбается и целует его в ключицу. — Я должна была спросить. — Я знаю. Она вздыхает, как и он, и его крылья снова сгибаются. Она наслаждается мягкими перьями и тем, как он, кажется, все больше прижимается к ней с каждым прикосновением. Чувствует, как его нос зарывается в ложбинку у нее на шее, а его ресницы трепещут на нежном месте. Она старается не казаться такой запыхавшейся, когда спрашивает: — Как? Он пожимает плечами, и все его крыло перемещается вместе с ним. Это нереально, и она, наверное, в тысячный раз жалеет, что не может его увидеть. Теперь это больше, чем просто желание видеть глаза и нос, веснушки или родинки; это больше, чем надежда на размытые очертания тела, тона и оттенки, как на картине импрессиониста. Она видит перья за своими веками — переливающиеся голубыми, как разлившееся масло, сумрачно-темные, голубино-серые, ярко-красные, рыжевато-коричневые. Возможности более разнообразны и сложны, чем даже волосы на его голове. Она хочет видеть, как его крылья расправляются и сгибаются, расправляются и убираются. — Родился с ними, — отвечает он. — И ты их прячешь? Он кивает. Щетина на его подбородке царапает ее ключицу. — Они прекрасны, — бормочет она. Его смех вырывается из него, как яд из раны, скользкий и горький. — Ты не можешь их видеть. — Мне не нужно видеть какую-либо часть тебя, чтобы знать, что ты красив, — настаивает она. Убежденность обжигает ее грудь. — Крылья этого не изменят. — Упрямая женщина, — вторит самому себе. Его голос все еще гортанный, низкий и хриплый, и она может вспомнить тысячу других прилагательных, и трепет в ее теле, кажется, усиливается. Желание. Она почти раздавлена им, и каждый вдох, который они делают, колышется между их телами. Она должна отвлечь их — их обоих. — Как ты их прячешь? — Ты всегда задаешь правильные вопросы, — говорит он. Это комплимент, даже если в его устах это звучит как досада. — Ответ на этот вопрос сложен. Тем более для человека. Это первое явное признание того, что он не человек, понимает она, хотя намеки всегда были там. Огненный жар, исходящий от него, как от печи, тонкая сила в его голосе — ее разум бешено бьется — тот факт, что она никогда, по глупости, никогда не настаивала на том, чтобы увидеть его лицо, никогда не ставила ультиматум, отказываясь от обычного упрямства и силы, которые сделали ее той, кем она была — Он прерывает ее нарастающую панику поцелуем, прижимаясь к ее шее сбоку. Завтра будет засос, он всегда там. — Хорошо, — медленно выдыхает она, пытаясь контролировать свое учащенное сердцебиение. Опасность этой новой территории, кажется, восхитительно танцует рядом с ощущением на ее коже. Его рука массирует бедро в такт движениям его языка. — Итак, определенно не человек, — его единственный ответ — это мычание на ее горле: — Но...? — Роза, — говорит он. Наконец, думает она. Никто не произносит ее имя так, как он, — ее имя вырывается из него, словно вырванное. От этого у нее по спине пробегают мурашки. В этом одном слове слишком многое связано, слишком многое нужно распутать. Командование, прежде всего. Усталость, предупреждение, тепло: — Остановись. Сначала у нее внутри что-то опускается. Что-то вроде вины. Никто не может знать. Она сама это сказала. Даже она не может знать. И тогда приходит решимость, вспыхивая глубоко в ее груди. Он приходил к ней в постель каждую ночь в течение нескольких месяцев. Она держала глаза закрытыми, когда он просил, ее руки были заняты, ее любопытство — в основном — сдерживалось. Она делала все, что он приказывал, все, что он просил, все, что ему было нужно, потому что она тоже в этом нуждалась. Потому что где-то внутри нее было притяжение, которое требовало близости — не просто с кем-то. С ним. Потому что она всегда чувствовала что-то вроде нежности к человеку, который, казалось, так стремился доставить ей удовольствие, и который иногда чувствовал себя таким далеким. Потому что ей нравилось чувствовать, как его улыбка изгибается под кончиками ее пальцев, и чувствовать, как его сердце бьется — совсем немного, только иногда — под ее раскрытыми ладонями. — Хорошо, — соглашается она, ее голос дрожит. Это не нормально. И она не остановится — не совсем. Возможно, сегодня вечером, но не навсегда. Она ничего не может с собой поделать — она должна знать. — Но ты меня не пугаешь, — добавляет она. — Конечно, нет. Тебя ничто не пугает, упрямая женщина, — и то, как он называет ее упрямой, напоминая ей, что она заноза в его боку, кажется почти признанием в чем-то другом. Она слышит улыбку в этом слове, широкую и ласковую. Все еще вялый, такой медленный, он перекатывает ее на спину, ее рука выскальзывает из его крыла. Она мгновенно чувствует потерю, и пальцы хватаются за пустоту. Он нависает над ней. А Роза мечтает о фонарике, о лунном свете, о свече. Она сожгла бы дотла весь дом, весь город, чтобы увидеть истинное лицо этого существа: истинное лицо этого мужчины. Он прижимается к ней всем телом — большим и всепоглощающим, знакомым и любимым, — и она старательно пытается отвлечься. Она позволит приливу подняться на сегодняшний вечер. Ее бедра выгибаются, руки сжимаются — хотя уже не от сюрреалистической мягкости перьев — и они оба забывают, что все это только вопрос времени.