Оно того стоит

      Римусу десять (почти уже одиннадцать), когда одним зимним утром вскоре после Рождества на пороге их дома появляется Альбус Дамблдор. Конечно, он прекрасно знает, кто это такой: когда твой отец работает в Министерстве магии, насколько бы тебя ни ограждали от магического мира, новости о нём всё равно просачиваются в дом. К тому же, Римусовой коллекции карточек от шоколадных лягушек позавидует даже взрослый, поэтому, конечно, личность гостя знакома ему прекрасно. На карточке Дамблдор то подмигивал, то играл с Римусом в прятки, скрываясь за рамкой, и в жизни оказывается таким же простым: нахваливает мамины оладьи и, случайно или нарочно, неистово уступает Римусу в плюй-камни.       Римус прекрасно знает, что Хогвартс ему не светит: отец не дал ему ни одной возможности строить какие-то иллюзии в отношении будущего. Да он и сам всё прекрасно понимает. В конце концов, кому захочется отдать своих детей в школу, где один из учеников — оборотень? Это попросту опасно, и Римус благодарен родителям за то, что они не отказались от него, когда его укусили. Нет, они смирились и обезопасили его и окружающих настолько, насколько могли.       Дамблдор проводит у них почти целый день. Втолковывает что-то родителям, ни разу не повысив голоса, а уж Римус старается подслушивать как может, хоть его и отправили в его комнату. Уходя незадолго до ужина, Дамблдор треплет Римуса по голове и говорит:       — Я уверен, из тебя получится чудесный волшебник.       Он даже не успевает понять, что это значит, когда отец отвечает на все толкающиеся в голове вопросы разом:       — Ты поедешь в Хогвартс, Римус. И мы с тобой установим несколько правил.       Мерлин, Римус готов терпеть любые ограничения и подчиняться любым правилам, лишь бы только иметь шанс познакомиться с другими детьми и даже, может быть, с кем-то подружиться! Ему так не хватало хотя бы одного друга. Даже не для того, чтобы доверить ему свою тайну, потому что да, Римус прекрасно понимает, насколько он опасен уже сейчас и насколько опаснее станет в будущем, — просто чтобы быть не одному. Он очень, очень устал быть один.       Кто же тогда мог подумать, что пройдёт каких-то полгода, и у Римуса появится даже не один друг, а целых трое? Трое самых настоящих друзей, с которыми вместе все шалости на уроках и отработки после, с которыми через огонь и воду. Какими же другими они кажутся Римусу — избалованный добряк Джеймс, тихий скромник Питер и шумный гордец Сириус. Скажи ему кто-то раньше, что такие люди примут его в свою компанию, и он бы ни за что не поверил. Но его принимают как родного и, пускай между ними совершенно явно висит тайна Римуса, не пытаются лезть к нему с расспросами.       Римус ни за что не расскажет им сам: он слишком долго мечтал о друзьях, чтобы собственными руками разрушить то, что удалось выстроить за эти месяцы.

* * *

      Всякий смысл в расспросах пропадает на втором курсе. Римус подставляется сам, и подставляется так глупо! Они вместе сидят в гостиной, Джеймс с Сириусом то и дело бросаются репликами в сторону Лили и Марлин, что сидят с учебниками у стеллажей. Лили закатывает глаза сурово, Марлин — чуть менее сурово, и Сириус мечтательно произносит:       — В следующем году, когда нам можно будет выходить в Хогсмид, затащим девчонок в Визжащую хижину. Старшие говорят, там водятся жуткие существа.       — А потом спасём? — на ходу схватывает Джеймс, сверкнув глазами.       — А потом спасём, — кивает Сириус.       — Там может быть опасно, — предостерегает Римус, — доски очень слабые, пол проваливается в нескольких местах.       Договаривает — и больше всего на свете хочет оказаться сейчас в той самой Визжащей хижине, чтобы провалиться под тот самый гнилой пол и остаться там навек. Но судьба к нему не благосклонна, он всё ещё сидит в гостиной под восторженно-вопросительными взглядами ребят и думает: впрочем, год дружбы всё же лучше, чем совсем ничего. Сейчас они испугаются, отвернутся от него навсегда, настроят против него весь Хогвартс, и Дамблдор его отчислит, разочарованно сказав:       — А ведь я верил в вас, мистер Люпин.       — Ты был там? А там правда привидения? А как ты туда попал? С отцом, да? Он же у тебя работает в Министерстве? — вопросы из Джеймса сыплются как из рога изобилия, и каждый для Римуса — будто удар плетью. Он скукоживается всё больше, закрывается и поджимает губы, потому что к глазам подступают слёзы, он совсем не хочет отвечать ни на один из этих вопросов, но Джеймс уже наверняка нарисовал в своей голове огромный план, и его не остановить.       — Подожди, Джим, — одёргивает его Сириус, и тот неожиданно подчиняется.       Римус чувствует себя волчонком, окружённым охотниками со всех сторон. Выхода у него всё равно нет. Сириус наклоняется к нему чуть ближе, внимательно вглядывается в лицо, бросает быстрый взгляд в сторону окна, и уже сейчас Римус понимает: он догадался. Потому что до полнолуния три дня, и по Римусу это видно.       — Почему ты молчал? — очень осторожно спрашивает Сириус. Это настолько на него не похоже, что Римус всё ещё ждёт удара и продолжает молчать. Джеймс нетерпеливо егозит на диване, видимо, ничего не понимая, а Питер просто молча ждёт. — Разве мы не друзья?       — Мне нельзя иметь друзей, — шёпотом отвечает Римус. — Папа был прав, мне надо было остаться дома, а не ехать в Хогвартс.       Знакомое, по-блэковски надменное выражение лица проскальзывает в чертах ровно на секунду. Сириус быстро берёт себя в руки и решительно обрубает:       — Чушь.       Джеймс вдруг ахает на всю гостиную под недовольным взглядом Сириуса, закрывает ладонями рот, оглядывается по сторонам и подсаживается к ним на диван, по другую сторону от Римуса.       — Это же то, о чём я думаю? Ты правда?.. — он не договаривает, и Римус его понимает: ему тоже, наверное, было бы противно.       — Не спрашивай ерунды, всё легко собирается в целое, если чуть подумать, — отмахивается Сириус.       — Я не понимаю... — жалобно произносит Питер из кресла напротив, и почему-то именно его голос заставляет Римуса сказать это вслух.       — Я оборотень, Питер.       Страх в его глазах — то, что Римус боялся увидеть в друзьях больше всего на свете. Они сидят совсем одни в этой части гостиной, и он пытается судорожно успеть напитаться последними минутами вместе. Снова привыкнуть к одиночеству, когда уже обрёл друзей, наверняка будет намного тяжелее. Но кто же оставит ему выбор.       — А как ты попадаешь в Визжащую хижину? — деловито спрашивает Сириус. В нём не чувствуется ни страха, ни брезгливости, и Римус почти ненавидит себя за этот росток надежды в груди.       — Под Гремучей Ивой есть тайный проход. Меня провожает мадам Помфри, — отрывисто отвечает он, потому что больше ему совсем нечего терять.       — И просто запирает тебя там? — недоверчиво переспрашивает Джеймс.       — На хижине чары, которые мешают мне выбраться наружу.       — Они скоро могут перестать тебя сдерживать, — задумчиво произносит Сириус. — Ты растёшь и становишься сильнее.       — Они уже работают немного не так, как в прошлом году, — кивает Римус. — Мне нужно отчислиться из Хогвартса и уехать домой, я зн...       — Не городи ерунды, — перебивает Сириус. — Мы должны что-то придумать.       — Придумать?       — Как-то помочь, чтобы ты не подвергал опасности себя и окружающих, — подхватывает Джеймс. — Дамблдор наверняка взял тебя в школу под свою ответственность. Попечительский совет точно не в курсе, иначе вой поднялся бы на всю школу. Извини, Римус, — будто бы спохватывается он, — ну, за вой.       Джеймс умолкает, Римус тоже не знает, как ответить. Непонятно, как это происходит, но уже через несколько секунд все они просто покатываются со смеху, и Римусу кажется, что всё ещё может наладиться.

* * *

      — Вы не в своём уме, — подытоживает Римус, выслушав, к его ужасу, абсолютно не сбивчивый, а вполне себе складный рассказ друзей о том, почему они собираются стать анимагами. — Вы вообще представляете себе, чем это может грозить?       — Мы обсуждаем это уже несколько месяцев, так что, естественно, представляем, — отмахивается от него Сириус, оборачивается и договаривает: — Лунатик.       Римус только вздыхает раздражённо под сдавленное хихиканье Питера. Раздражён он в гораздо большей степени тем, что считает легкомысленностью, чем прозвищем. В конце концов, это самое безобидное, что можно было в его случае придумать, к тому же в искренности друзей он не сомневался нисколько: узнав о его «пушистой проблеме», ласково окрещённой так Сириусом, они от него не то что не отвернулись, а яростно принялись поддерживать легенду о ежемесячных визитах к матери и жутких привидениях в Визжащей хижине, благо третий курс уже позволял. Впрочем, они и здесь не упустили возможности покрасоваться, и яркости их рассказов о потрёпанных интерьерах кишащего призраками дома позавидовали бы и писатели.       — Мы всё рассчитали, — влезает в его мысли торопливый голос Джеймса, и тот придвигает к нему целую стопку пергаментов. — Официально анимагическая форма — это лотерея, нет ни единой возможности её выбрать, но она всегда соответствует магу. Я веду к тому, что вряд ли мы обратимся в канареек или, не знаю, ящериц. Понадеемся, это будут крупные животные, которые смогут сдержать оборотня, — последнее слово он договаривает одними губами.       — Да как вам вообще пришло это в голову? — восклицает Римус и тут же умолкает, потому что из-за ближайшего стеллажа показывается мечущая глазами молнии мадам Пинс. Он виновато поднимает руки и повторяет уже шёпотом: — Как вы до этого додумались? Анимаги обязательно должны быть внесены в Реестр, не говоря уже о том, что им не может быть по тринадцать лет!       — Совсем не обязательно регистрироваться в Реестре, — будто между делом замечает Сириус, и Римус оборачивается к нему.       — Вообще-то обязательно, Сириус!       — Молодые люди, вы, похоже, перепутали библиотеку со стадионом, — возмущённо произносит мадам Пинс, снова показываясь напротив. — Вам, я вижу, есть что обсудить, поэтому, будьте так любезны, покиньте библиотеку. Это храм науки, как остальные должны впитывать знания, когда вы подняли здесь такой невообразимый гам?!       Сириус, вскинув брови, оглядывает абсолютно пустую библиотеку: погода сегодня чудесная, и все высыпали во двор. Не говорит ни слова, но мадам Пинс хватает и этого, чтобы зло раздуть ноздри и достать волшебную палочку.       — А ну прочь! — командует она.       Книги, подчинившись взмаху палочки, поднимаются в воздух и расплываются по своим местам. Мадам Пинс продолжает выжидающе смотреть на ребят.       — Простите, мы уже уходим, — Римус очень надеется, что в его голосе искреннего раскаяния намного больше, чем злости на трёх оболтусов, что по недоразумению зовутся его друзьями. — Ещё раз извините, — повторяет он, просачиваясь между ней и стеллажом, и они вчетвером почти бегом устремляются к двери.       Едва они оказываются в коридоре, Сириус закидывает руку Римусу на плечо и вкрадчиво говорит:       — Видишь ли, дорогой Лунатик, по официальным данным, в Министерстве зарегистрировано семь анимагов. При этом я, так вышло, знаю наверняка, что некоторые Пожиратели умеют обращаться в животных, но ни одну из их фамилий я в списке не встретил. Так что, как ты можешь понять, регистрироваться и правда не обязательно. Кто об этом узнает? Сами мы на себя явно не донесём, разве что ты уведомишь Министерство, но что-то подсказывает мне, что ты этого не сделаешь.       — Будто вы оставляете мне выбор, — недовольно бубнит Римус.       — Тебя лишили выбора восемь лет назад, Римус, — серьёзно отвечает Сириус, — и видит Мерлин, я не хочу, чтобы ты снова чувствовал себя одиноким хоть одну минуту твоей жизни. Будь то твоя человеческая форма или оборотничья. Я готов сделать всё, что могу, чтобы ты больше никогда в жизни не оставался один.       — Это должно меня успокоить? А то звучит угрожающе, — неловко отшучивается Римус, аккуратно выныривая из-под руки Сириуса.       — Мы друзья, Лунатик, — продолжает мысль Джеймс, — и вот это уже был выбор.       — И мы всё равно выбрали тебя, даже когда ты нам рассказал! — напоминает Питер.       — Впереди долгий и сложный путь, — пожимает плечами Сириус и взмахивает головой, откидывая с лица прядь, — но я готов его пройти. Ради нашей дружбы.       — Ради дружбы, — в один голос подхватывают Джеймс с Питером.       Римус благодарен им так невероятно сильно, но не может сказать ни слова: ком в горле мешает. Но когда им были нужны слова? Римус обнимает их крепко, как только может, и те обнимают в ответ.       — Если я буду обращаться в летучую мышь, то вцеплюсь тебе в лицо и закрою крыльями глаза. Как видишь, полезна будет любая форма, — пытается подбодрить Сириус.       — Ты скорее превратишься в пантеру или тигра. Маглы, конечно, совсем не удивятся, — поддевает Римус.       — Если им придётся меня увидеть, перед этим мимо них явно пронесётся чокнутый оборотень. Что-то подсказывает мне, что тигр скорее вызовет у них облегчение.       — Если моей анимагической формой будет воробей, я буду передвигаться исключительно на твоей макушке, Сириус, — вдруг объявляет Джеймс. — Не готов пропустить ни секунды вашего противостояния.       Римус уверен, что ещё никогда не чувствовал себя настолько счастливым.

* * *

      Никто, конечно, не ждал, что стать анимагами получится с лёгкостью. Если совсем уж честно, Римус надеется, что друзья вот-вот откажутся от этой опасной затеи, потому что к четвёртому курсу он перечитал в школьной библиотеке всё, что мог, включая информацию о неудачных трансформациях, и боится просто до чёртиков, но их энтузиазм не угасает ни на секунду. Питер начинает ходить на дополнительные занятия по трансфигурации и зельеварению, чтобы их подтянуть, потому что его знаний явно недостаточно. Джеймс требует принести ему книги в Больничное крыло, куда он угодил после очередного квиддичного матча. Сириус тренирует заклинания, потому что с его агрессивной манерой махать волшебной палочкой ничего хорошего не выйдет.       — Флитвик заставляет меня выгибать руки под неестественными углами, — жалуется он вечером в гостиной, заваливаясь на диван, где сидит с книгой Римус, и укладывая голову ему на колени. — В последнее время мне всё чаще кажется, что он надо мной издевается. Кому в здравом уме придёт в голову держать палочку вот так?       Он демонстрирует несколько движений, и Римус, совершенно очарованный, заглядывается на тонкие пальцы и изящное запястье. У Сириуса очень красивые руки. Римус всегда замечал, но особенно это бросается в глаза сейчас, когда тот решает отточить навык движения палочкой до совершенства. Торопливый в жизни, колдует он всегда так же — резкими, отрывистыми движениями. Не то чтобы это как-то ему мешает, разве что некоторые заклинания иногда получаются сильнее обычного, но это нисколько не расстраивало Сириуса ровно до того момента, пока им не взбрело в головы стать анимагами. Здесь уже не осталось места резкости, анимагия требует бережного отношения к себе, а поскольку это не блажь, а вполне себе реальная необходимость (по мнению друзей, разумеется, потому что Римус-то по-прежнему считает это желание как раз блажью, хоть и жутко им благодарен за поддержку), то и Сириусу пришлось приложить усилия.       Несмотря ни на что, Римуса бесконечно трогает то, насколько серьёзно друзья в это углубились. Он, конечно, прекрасно знает, что они действительно взвесили «за» и «против», как знает и то, что, естественно, старательнее искали аргументы «за» — в отличие от него. Отговаривать их он перестал, и тем более это не придёт ему в голову сейчас, когда абсолютно вымотанный Сириус лежит у него на коленях, прикрыв глаза.       Красивый.       Римус думает, что всё это наверняка началось ещё на первом курсе, просто тогда он не отдавал себе в этом отчёта. Для ребёнка, не привыкшего общаться со сверстниками, любое чувство было в новинку, любому он отдавался с головой. Просто не умел по-другому, да, впрочем, и сейчас не умеет, только держит в себе гораздо больше. А Сириус не мог не притянуть взгляд: его всегда так много, он самый настоящий магнит для людей вокруг. Преимущественно для девушек, безусловно, ведь именно для них Сириус и старается, ну а Римуса, кажется, просто задело волной. Принять это в себе было... необычно, но не страшно. Как с оборотничеством — разве у него был выбор? Нет, ни малейшего. Так и здесь: какова была вероятность, что тихий, покладистый Римус не влюбится в полную свою противоположность? Пожалуй, примерно нулевая.       Римус не борец. Римус принимает свою новую реальность и живёт в ней.       Для Римуса так — правильно.       — Джеймса завтра выпишут, — будто в полудрёме говорит Сириус и приоткрывает один глаз, смотрит снизу вверх. — Хотели сегодня, но к нему в палату вечером налетели девчонки, так что он продолжает строить из себя отчаянно страдающего.       — Больше похоже на тебя, чем на Джеймса, — поддевает Римус.       — Тогда ему повезло, что я не в команде по квиддичу, — довольно улыбается Сириус. — Я бы не оставил ему ни единого шанса.       Наверняка, соглашается Римус и возвращается к книге, потому что Сириус снова закрывает глаза. Наверняка. Римусу же не оставил.       — Мы решили попробовать начать со следующего полнолуния, — минут через десять снова заговаривает Сириус.       — Что попробовать? — не сразу понимает Римус.       — Пробраться на кухню за едой, Лунатик, мы же именно этот план вынашиваем вот уже второй год, правильно? — скептически спрашивает тот. — Хотя нет, постой, это мы уже давно освоили.       — Так скоро? — не принимает его тон Римус.       — Больше года, — повторяет тот. — Это не скоро. И потом, сам процесс затянется на месяцы. От полнолуния до полнолуния нужно будет держать во рту лист мандрагоры, потом ждать грозы — хорошо, что в Шотландии с этим точно не будет проблем, — а до этого каждый день на закате и рассвете читать заклинание, не пропуская ни единого дня. Так что нет, это не быстро и не просто.       — Сейчас я скажу тебе, что надеюсь, вы пропустите хоть один восход, и ты закатишь глаза.       — Потому что я не пропущу, — очень серьёзно говорит Сириус, поднимается с его колен и ловит взгляд. — И я думал, что мы это уже обсудили. Я стал твоим другом не для того, чтобы просто смотреть, как ты страдаешь каждое полнолуние.       — Ты ничем мне не обязан, Сириус.       — Как хорошо, что я забыл тебя об этом спросить, — язвит тот. — Изволь смириться.

* * *

      Зелье для завершения обращения в анимага считается готовым с первой грозой. Они не ждут её раньше мая и поэтому едва не пропускают, когда во второй половине апреля вдруг просыпаются от резкого раската грома. Римус подскакивает на кровати как подорванный и принимается тереть глаза, а Сириус с Джеймсом прилипают к окну.       — Вряд ли же нападение на замок, да? — логично замечает Сириус. — Хогвартс — самое безопасное место в мире, все это знают.       — Думаю, всё-таки гроза, — не особо уверенно отвечает ему Джеймс.       Небо полосует вспышка молнии, следом разносится очередной раскат грома, и эти двое снова переглядываются с абсолютным восторгом на лицах.       — Пора, — говорят одновременно и так же одновременно принимаются натягивать штаны.       — Лунатик, не думай, что тебя обойдёт стороной эта честь, — чуть слышно шепчет Сириус, наклоняясь к нему, и тоже суёт ему в руки одежду. — Пошли.       Нервничают. Стоят втроём в гостиной, переминаясь с ноги на ногу, пока сначала Джеймс бегает за забытой мантией-невидимкой, а потом — Питер за палочкой. Вчетвером под мантией не уместиться, но им нужно лишь покинуть поле зрения Полной Дамы, что они пускай очень медленно, но всё же делают (она недовольно ворчит им вслед) и с облегчением мантию скидывают.       — У меня сердце сейчас выскочит из груди, — признаётся Джеймс, сверкая глазами из-под стёкол очков. — Я не могу поверить, что почти всё.       — Только если мы всё правильно сделали, — вставляет Питер.       — Мы всё правильно сделали, — одёргивает его Сириус.       Зелье они решили настаивать в Выручай-комнате — сошлись на том, что и обращаться удобнее всего будет там. Римуса берут с собой впервые: Сириус категорически отказывался раскрывать ему все подробности, вполне откровенно признаваясь, что на месте Римуса мешал бы всеми силами. Выручай-комнату они нашли довольно давно и бывали тут не раз, но впервые Римус видит её такой огромной. Пока он оглядывается по сторонам, друзья устремляются к резному комоду в дальнем углу — только для того, чтобы минутой позже он услышал полные восторга крики.       Вот и всё. Пути назад нет.       Они расходятся по разным концам комнаты, салютуют склянками сначала друг другу, а потом Римусу и пьют одновременно. Сначала кажется, будто ничего не происходит, но на деле проходит одна бесконечно долгая секунда, и взгляд Римуса приковывается к Сириусу. Тот падает на четвереньки, и он почти срывается на помощь, когда вдруг пижама покрывается чёрным мехом — и вот уже на Римуса смотрят с собачьей морды внимательные глаза. Ему кажется, он узнаёт в морде черты Сириуса и даже видит в ней самодовольную ухмылку. Это, впрочем, наверняка правда.       Очень многое удивит его и этой ночью, и в последующие обращения, но в голове останется выжжен именно тот, первый взгляд Сириуса в образе чёрного пса, полный уверенности. Я рядом. Всё будет хорошо.       Римус никогда не признается вслух, насколько легче ему становится именно тогда.

* * *

      — Что-то подсказывает мне, что СОВ по трансфигурации и зельям в этом году мы сдадим вообще без труда, — торжественно объявляет Сириус.       Сентябрь выдался чудесный. Они сидят в тихом углу двора, подставившись солнцу. Уроки на сегодня закончились, они раньше всех расквитались с контрольной по защите от тёмных искусств, первой по предмету в череде подготовки к СОВ — сегодня была очередь теории, а в этом они хороши. Разве что Питер отчего-то на обе ноги прихрамывает, хоть они все по очереди и пытаются его подтянуть.       — Ты и за заклинания получишь свою «Превосходно», ты же у нас теперь любимчик Флитвика. Следующий после Эванс, — напоминает Джеймс. Сириус только улыбается довольно и кивает.       — «Что за утончённая манера, мистер Блэк!» — пискляво передразнивает он.       — Манера у вас и правда довольно утончённая, мистер Блэк, — между делом замечает Римус.       — Кто бы говорил! Сам держишь палочку будто приборы на званом ужине у министра. Во мне всего лишь говорит упёртость.       — И генеалогическое древо, — вставляет Джеймс.       — Не напоминай, — морщится тот. — Пошёл бы я по лёгкому пути для Блэков, мне бы и в голову не пришло оттачивать правильное положение пальцев на палочке. Видел бы ты Беллатрису, у неё палочка летает как шпага, — брезгливо передёргивает плечами он.       Они сидят молча какое-то время, пока Джеймс не уходит на квиддичную тренировку, а Питер — в библиотеку, готовиться к очередной контрольной. Римусу бы тоже пойти, но он не хочет упускать и без того редкий шанс побыть с Сириусом наедине, а потому остаётся на улице.       — Знаешь, чем хороша моя анимагическая форма, Лунатик? — вдруг спрашивает Сириус, продолжая смотреть перед собой.       — М?       — Сознание человеческое, а форма — собачья. Могу выть столько, сколько душе угодно. Собаки же именно этим и занимаются.       Да, этим. Собаки воют, собаки не предают. Собаки греют в лесу, когда луна садится, и оборотническая форма уступает место человеческой.       — Дома невыносимо? — вполголоса спрашивает он.       — Летом приходил только спать, да и то не всегда. Кучу времени провёл с дядей Альфардом. Чуть ли не единственный адекватный Блэк, который не считает меня предателем крови, — фыркает Сириус. — Я ни о чём не жалею, но если бы мне было где жить, кроме Гриммо, я бы сбежал оттуда в ту же секунду.       — А дядя?       — Не хочет, чтобы я окончательно рвал с семьёй, — сухо отвечает он.       Римус кивает и только открывает рот, чтобы продолжить, как напротив появляется Лили. В компании Марлин, разумеется, и Сириус мгновенно распушает хвост и надевает на лицо самую обаятельную из своих улыбок.       — Лили, вы с Джеймсом немного разминулись, — подмигивает он, — у него тренировка.       — Какое счастье, — кривится она. — Римус, я ищу тебя по всей школе. Идём, у нас собрание старост через десять минут.       — Бросаете меня? — ахает Сириус. — Марлин, может, хотя бы ты скрасишь мой вечер своим прекрасным чувством юмора?       — Не ты ли буквально на днях сказал, что у меня его нет, когда я посмеялась над шуткой Маркуса? — напоминает она.       — Да потому что эту шутку ещё мой прадед своей невесте с совой отправлял!       Они так и продолжают пререкаться, когда Римус с Лили уходят, и она замечает:       — Не удивлюсь, если эти двое однажды поженятся.       Римус только хмыкает, потому что знает ещё как минимум одну пару, которая общается ровно в таком же стиле, но этот намёк Лили уж совершенно точно не понравится. Поэтому он проглатывает вертящийся на языке ответ и старается игнорировать скребущее чувство на душе. Он, естественно, не строит ни малейших иллюзий, но отчего же так больно каждый раз, когда о поведении Сириуса заговаривает кто-то другой?

* * *

      СОВ проходят на удивление тихо, не считая инцидента со Снейпом после экзамена по защите. Римус был невероятно, просто невероятно раздражён поведением Джеймса и Сириуса ровно до того момента, пока из Снейпова рта не вырвалось это чёртово «грязнокровка». И да, безусловно, умению Лили держать себя в руках стоит только позавидовать, и Римус именно это бы и сделал, если бы не видел, как она сорвалась следом на Джеймса. Тот бушевал — из-за стычки со Снейпом, естественно, а не отповеди Лили — несколько часов и умудрился схлопотать двадцать штрафных баллов от МакГонагалл, и это во второй половине июня, когда учителям плевать на их поведение! Это, правда, его особенно не впечатлило: отрыв от слизеринцев больше чем на триста очков позволял почти любые сумасбродства. Но впечатлило Римуса, который сходу заявил, что Джеймс упёрся рогами как олень, а стоило бы успокоить Лили. Вот уже третью неделю подряд они не ведут абсолютно никаких боевых действий. Впервые за всё время знакомства.       Римус, если честно, всё ещё готов дать Джеймсу подзатыльник, если тот умудрится обидеть Лили, но здесь они на одной стороне, и он второй раз за последний месяц ловит себя на том, что у этих двоих может что-то получиться.       Римус с Сириусом в спальне вдвоём, собирают вещи. Питер ушёл в библиотеку сдавать учебники, Джеймс потащил туда же книги Лили, пока его собственные неровной стопкой лежат на тумбочке у кровати. Как, собственно, и у Римуса, и у Сириуса. Последний швыряет в чемодан школьный галстук, вздыхает и упирается сжатыми кулаками в кровать.       — Даже представить не мог, когда поступал в Хогвартс, что он станет моим самым любимым местом на планете.       Римус, конечно, понимает, о чём он говорит. Он любит бывать дома у родителей, но дело как раз в этом: по-настоящему домом, где его принимают любым, он воспринимает только Хогвартс, а на каникулы ездит к родителям. У Сириуса, учитывая отношения в семье, и такой роскоши нет.       — Скорее бы семнадцать, — продолжает тот и заваливается прямо поверх одеяла. — Вряд ли, конечно, что-то изменится, но хотя бы из-под Надзора выйду. Смогу делать что хочу.       — Не увлекайся особо, — предостерегает Римус на автомате, и Сириус улыбается.       — Ты как всегда, Лунатик. Мой голос разума. Что бы я без тебя делал?       — Проводил бы по отработкам сутки напролёт и абсолютно точно не стал бы анимагом, — пожимает плечами Римус.       Он складывает в чемодан очередную рубашку, когда непонятным образом задевает чернильницу, и она — он уверен, до этой самой секунды наглухо закрытая! — опрокидывается в едва уложенный чемодан. Римус чертыхается сквозь зубы и не успевает даже дёрнуться в сторону палочки, когда из-за спины доносится:       — Экскуро, — и чернильное пятно исчезает.       — Спасибо.       — Первый раз вижу, чтобы ты был таким рассеянным, когда собираешь вещи, — поддевает Сириус и, ухватив его за не снятую пока мантию, тянет к себе. — Сядь. Отдохни. До полнолуния ещё далеко, что случилось?       — Ты, — ровно отвечает Римус и смотрит на него. Так хорошо знакомые серые глаза незнакомо округляются, Римус усмехается и продолжает: — Едешь на лето к Джеймсу. Чёрт вас знает, что придумаете без моего присмотра.       — Все полнолуния этого мира принадлежат только тебе, Лунатик, — расслабившись, подбадривает Сириус и вытягивается на кровати. — Мы договорились, помнишь?       Римус помнит. Римус помнит и чертовски ненавидит свои скачки настроения в зависимости от фазы Луны, потому что сейчас он чувствует себя лишним. Так, как, наверное, обычно чувствует себя в их компании Питер — не такой обаятельный, не такой красивый, не такой талантливый, средне учащийся. Так и Римус недостаточно хорош для этих двоих, что понимают друг друга иногда без слов.       — Иногда мне кажется, что это для вас игра, — почти честно говорит он, и Сириуса буквально подкидывает на кровати: он махом садится и вцепляется пальцами Римусу в колено.       — Что — игра? — спрашивает почти угрожающе.       — Анимагия, — нехотя отвечает Римус. — Игра, общая тайна на четверых.       — Ты будто бы хочешь, чтобы я извинился за то, что у меня был выбор? — едко интересуется Сириус. Он кривится в своей надменной манере, проводит рукой по волосам и качает головой. — Поверить не могу.       — Ты же знаешь, что речь не об этом, Сириус.       — Да? Серьёзно, знаю? — вспыхивает тот. — Может, ты расскажешь мне, что я ещё знаю? Например, насколько до сих пор иногда страшно обращаться, потому что можно застрять в анимагической форме если не навсегда, то надолго? Или, может быть, о том, каково это — быть изгоем везде, кроме вот этих вот самых стен, — он обводит руками спальню, но Римус понимает, что он имеет в виду Хогвартс, — и вот этих самых людей? Троих моих друзей, которых я выбрал сам? Первый, чёрт побери, выбор, который я сделал в своей жизни, Римус, и о котором умудрился не пожалеть ни разу до этого момента? Давай, расскажи мне, что я должен знать, что я должен думать, что я должен чувствовать! — Сириус распаляется всё сильнее с каждым словом. — Почему ты молчишь? Почему ты думаешь, что тяжело только тебе? Почему ты так уверен, что для нас, для меня твоё обращение — это незначительная ерунда, которую я воспринимаю как повод лишний раз повеселиться? За кого ты принимаешь меня, Римус? За того, кому всё в жизни даётся слишком легко? Так расскажи мне, как легко мне дались два года подготовки, когда я знал, что скоро смогу тебе помочь, а пока — абсолютно бессилен! Пока я не мог сомкнуть глаз в полнолуние, когда ты был неизвестно где, потому что, Мерлин тебя дери, ты мог наткнуться на кого угодно, и я говорю не о других оборотнях и Пожирателях, я говорю об обычных людях, которые со средних веков толпой забивают оборотней дубинами, а потом сжигают на кострах! Давай обсудим это? Каково это — чувствовать себя бесполезным? М? Давай, не стесняйся!       Сириус часто дышит и смотрит на Римуса так враждебно, что он легко представляет, как шерсть на его загривке стоит дыбом. Римус давно уже поднялся с кровати сам, выставил перед собой руки, будто хотел защититься от этих обвинений, потому что да, сейчас он ненавидит себя куда больше, чем в любой другой момент своей жизни. Потому что ему, и это правда, даже в голову не приходило, что тяжело может быть кому-то ещё.       — Я не знал, — говорит он так тихо, что сам себя еле слышит. Зато слышит Сириус.       — Конечно, ты не знал. Ты же про меня всё знаешь, правда, Лунатик?       — Неправда, — послушно отвечает он, потому что это то, что сейчас хочет услышать Сириус, и то, что он действительно думает. — Но я бы хотел.       — Ты бы удивился, если бы понял, насколько это легко, — невесело улыбается Сириус, дёрнув плечом.       — Я... — начинает Римус и не может: в горле пересохло, и слова толкаются в нём, будто не в силах выйти, — я не хотел тебя обидеть. Не хотел, чтобы ты думал, будто мне всё равно. Мне не всё равно, никогда не было. Просто мне бы жилось легче, если бы всё равно было вам. Тебе, — исправляется он.       — Нет, — поджимает губы Сириус, — я не стану тем человеком, который облегчит тебе жизнь.       — Поздновато говорить об этом после пяти лет, нет?       Он улыбается, кажется, искренне, и у Римуса с души падает камень. Сириус расслабляется. У него разжимаются кулаки, перестаёт сечься чёткими линиями лицо: он будто за миг превращается в парафин, и Римус не сдерживается — обнимает.       Его «извини» снова звучит неслышно для него, но главное — что слышит Сириус.       Всегда слышит.

* * *

      Рождество на шестом курсе единогласно решают отмечать в Хогвартсе. До полнолуния ещё далеко, для Лили это единственный способ встретить праздник с Джеймсом, которому она наконец дала шанс, Марлин поддаётся на её уговоры, а Сириусу и без того в радость.       — Рождество — это семейный праздник, — безапелляционно заявляет он, развешивая по гостиной гирлянды. — Хогвартс мой дом, вы — моя семья. Так что я не вижу других вариантов.       Они оказываются единственными гриффиндорцами в школе на Рождество. МакГонагалл, кажется, сглатывает, когда видит в списке остающихся четыре их фамилии подряд, но потом доходит в списке до Лили и слегка расслабляется — видно, думает, что двое старост сумеют спасти замок от разрушений. Если честно, Римусу немного обидно, в конце концов, весь пятый курс он прекрасно справлялся и один, но с началом дружбы с Лили Джеймс и правда будто стал немного спокойнее. Хотя почему будто? Очевидно спокойнее, ведь ему больше не нужно лезть из кожи вон, чтобы привлечь её внимание.       — Сириус, зачем ты вешаешь в нашей гостиной омелу? — окликает вдруг Марлин, и Римус отвлекается от развешивания шаров. — Кто здесь согласится целоваться, кроме, может быть, Джеймса и Лили?       — Эй! — возмущается та.       — Кто бы ни был, мы совершенно не вправе их осуждать! — одновременно с ней отвечает Сириус и звонко чмокает в макушку так некстати проходящего мимо с рождественским венком Хвоста. — Тем более с другого конца гостиной. Акцио, МакКиннон! Не сработало.       — Странно, почему вдруг, — фыркает она.       — Потому что моя палочка на каминной полке.       Римус наблюдает исподтишка за их перепалкой и то ли злится, то ли завидует. Ревнует, услужливо всплывает в голове, и он не роняет на пол алый шар только потому, что тот петлёй зацепился за палец. Римус бесконечно уговаривает себя, что это неразумно, нелогично, абсолютно не рационально — и в той же абсолютной степени не может больше ни на что перенаправить свои мысли, хотя постоянно пытается.       Сириус никогда он этом не узнает, потому что их дружба — не то, чем Римус готов пожертвовать ради минутной искренности. Ему станет легче на секунду, а тяжелее — на всю оставшуюся жизнь.       — Лунатик, ты помнишь, что волшебник? — вкрадчиво спрашивает Сириус, выходя из-за Римусова плеча, и перехватывает у него шар. — Берёшь волшебную палочку, тратишь примерно полминуты, и идеальная ёлка готова.       — Сказал мне человек, который только что сначала собрал руками букет из омелы, а потом так же руками его повесил на... куда ты, кстати, его повесил?       — Вот он, — широко улыбается тот, приподнимая его над своей головой, и Римус вздыхает.       Буквально любое действие Сириуса видится провокацией. Ему бы не только поддерживающие зелья Помфри попить, но ещё что-нибудь для прояснения сознания.       — Будь осторожен, Питер довольно злопамятный, — заговорщицки шепчет Римус, и Сириус давится смехом, но ветки прячет.       — Ты ужасный друг, Лунатик.       — Неправда.       — Неправда, — тут же соглашается тот и взмахом палочки отправляет букетик омелы парить по комнате. — Ты как?       — Семестр закончился, до полнолуния ещё почти две недели. Вряд ли могло бы быть лучше.       У Сириуса проницательный, почти колючий взгляд и жёсткая линия губ. С той их ссоры прошло полгода, и Римусу кажется, что прежней их дружба не станет уже никогда. Как будто сказали друг другу больше, чем стоило бы; больше, чем думали. Меньше, чем хотелось бы. Римусу бы хоть каплю Сириусовой проницательности, но чего нет, того нет.       — Сириус, со стороны кажется, будто ты Римуса хочешь ударить, — мягко говорит Лили, подходя к ним, и приобнимает Римуса за плечи. — Ты же знаешь, я не дам его в обиду.       — Будто ты не знаешь, что я тоже, Эванс, — подмигивает тот и легонько щёлкает её по носу.       — Эй! — морщится она. — Держите ваши лапы при себе, мистер!       Это становится привычным — постоянные шутки об анимагических формах и «пушистой проблеме». Никто не проговорился, просто Лили стала частью их компании, а значит, и частью тайны. Как и Марлин, которая, к слову, долго думала, что все они её дурачат, потому что «стать незарегистрированными анимагами, учась в школе? за кого вы меня принимаете?» и «в школе оборотень, а никто из родителей не в курсе? и я должна в это поверить?» — и Римус проникается ей до глубины души именно в этот момент, потому что ещё один голос разума этой компании, безусловно, не помешает. Тем более что его собственный в последнее время затих. Марлин, по жизни рациональная и довольно скептичная, в принципе мало во что верила, начиная с вечной мантии-невидимки, чары на которой не изнашиваются, и заканчивая возможностью отключения Гремучей Ивы. Доказать что одно, что другое оказалось довольно просто, но Римус до сих пор чувствует, что каждую секунду в компании Мародёров она ждёт подвоха буквально отовсюду.       — Я всего лишь снял очки, чтобы протереть стёкла, а мои лучшие друзья уже увели у меня девушку, — драматично восклицает Джеймс и приближается к ним. — За вами нужен глаз да глаз! Как хорошо, что у меня с этим абсолютно никаких проблем.       — Однажды меня спросят, — будто бы ни к кому толком не обращаясь, произносит Лили, — почему я выбрала именно тебя. И я отвечу: о, это, безусловно, была любовь! Разве смогло бы что-то ещё заставить меня выбрать человека, чувство юмора которого оценили бы разве что детсадовцы?       Сириус смеётся в голос, отбивает Лили пять и следом хлопает по плечу Джеймса.       — Сохатый, ты никогда в жизни не найдёшь никого лучше! Имей в виду, с этого самого момента и до конца дней я всегда буду полностью на стороне Эванс. Что бы ты ни сказал или ни сделал.       — Я планировал сделать тебя крёстным отцом наших детей, но теперь уже не уверен, — закатывает глаза Джеймс.       — Зато я уверена! — радостно подхватывает Лили.       — Нож в спину.       — Только не от меня.       Римус упускает момент, когда они успевают срастись так, будто все предыдущие годы их жизни вели их только друг к другу. Прошло всего-то ничего времени, а они уже договаривают друг за другом фразы и всегда и везде стоят спина к спине. Римус почти уверен, что Сириус должен чувствовать себя не в своей тарелке, ведь Лили заняла его место, но тот выглядит полностью довольным жизнью.       — Нам всем нужен человек, который всегда будет занимать нашу сторону, правда, Лунатик? — негромко спрашивает Сириус, когда Джеймс и Лили отходят.       Он стоит за плечом так близко, что почти касается грудью, и говорит в самое ухо. Прямо как тот чертёнок, который, по магловскому поверью, сидит у каждого на левом плече. У маглов так много нелепых поверий.       — Этот вопрос я слышу от человека, который ради меня стал анимагом? Разве я могу ответить по-другому?       — Попробуй хоть раз ответить то, что ты хочешь сказать, а не то, что я хочу услышать.       — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — качает головой Римус. — Но знаю, что в полнолуние ты единственный человек, который способен напомнить мне, где моё сердце.       Он не планировал признаний, да это и не оно. Именно это сделал Сириус пару месяцев назад, когда они чуть не опоздали — увлеклись, составляя свою карту. Римус мало что помнит из своих обращений, но эта сцена выжжена в его памяти, кажется, навсегда: жёлтый свет, колотящееся в рёбра сердце, горячая ладонь прямо над ним и просьба, почти мольба помнить.       Римус — помнит.

* * *

      На новоселье в унаследованный от дядюшки дом летом перед седьмым курсом Сириус приглашает со всеми церемониями: официальным приглашением, отправленным с совой. Римус уж было думает, что блэковское наследие не дремлет, но, к счастью, в углу пергамента стоит клякса, вместо подписи — отпечаток собачьей лапы, а в качестве постскриптума — разрешение аппарировать, потому что они-то уже совершеннолетние, а значит, могут себе позволить. Инструкции предельно просты, Римус аппарирует прямо из своей спальни, прокричав родителям, что вернётся на днях.       Дом дяди Альфарда стоит чуть на отшибе тихой деревушки, через дорогу от свежеотштукатуренной церкви, за которой раскинулось небольшое кладбище. Со всех сторон вдоль сплошного кирпичного забора растут деревья, укрывая дом от чужих глаз. Ссохшаяся калитка подаётся не без труда, Римус наклоняется и ныряет под душистые липовые ветки. Явно прежде ухоженный участок медленно, но верно зарастает; виноград плотно овивает одну из стен дома и козырёк — Римус уверен, что в комнатах, выходящих на эту сторону, свет нужно зажигать даже в полдень. Он, поскользнувшись на каменной тропинке, подходит-таки к дому, тянет на себя дверь и заходит. И видит определённо не то, что ожидал: ни фамильной мебели, ни гобеленов, ни магловских постеров — этот дом явно больше не дядюшкин, но ещё и не Сириусов.       Римус идёт на голоса и оказывается на кухне, хаос на которой намекает, что предстоит нечто абсолютно грандиозное.       — Лунатик! — радостно кричит Сириус и кидается ему навстречу так радостно, будто они не виделись как минимум пару месяцев, а не недель.       — Привет, Бродяга, — хлопает его по плечу Римус, машет, отгоняя ненужные мысли, Марлин и Хвосту и спрашивает: — Джима и Лили пока нет?       — Будут к вечеру. Сестрица Лили уезжает учиться в Лондон, и Джеймса пригласили на проводы в семейство Эванс.       — А сестра Лили в курсе, что он там будет? Они познакомились на пасхальных каникулах и оба, насколько я помню, остались не в восторге друг от друга.       — Предлагаешь аппарировать и выяснить? — настораживается Сириус, хулигански сверкая глазами.       — Ни в коем случае!       Сириус смеётся и треплет Римуса по голове.       — Ты отлично выглядишь, Римус, — замечает Марлин, которая проходит мимо, левитируя салатник. — Непривычно видеть тебя без синяков под глазами.       — Новолуние, — кивает он.       — Время, когда Римус может с удовольствием есть что-то кроме сырого мяса, — вставляет Сириус, и она округляет глаза.       — Что?       — Любимая шутка Сириуса уже больше пяти лет, — охотно поясняет Хвост. — Ты, кажется, оставалась последним человеком, который её ещё не слышал.       — Все мы через это прошли, — с сожалением подтверждает Римус.       Джеймс и Лили появляются около пяти. Довольным жизнью не выглядит никто из них, и Сириус разливает огневиски ещё по двум стаканам. Лили свой осушает залпом, заявляет:       — Я соглашусь дать ей следующий шанс, только если она влюбится и приведёт парня домой, — и падает на диван.       — Или если наступит завтра, — добавляет Джеймс, аккуратно подсаживается рядом и укладывает её себе на плечо.       — Или если наступит завтра, — вздыхает она. — И почему я всегда иду навстречу?       — Полагаю, это как-то связано с тем, что вы родственники, и ты её любишь? — предполагает Марлин под пронзительным взглядом. — Да что?       Все прекрасно понимают, что Лили отмахивается, потому что Марлин права.       Особенно они не засиживаются. Питер аппарирует домой, Марлин, которую родители разбудили ни свет ни заря, решительно отправляется спать в одну из комнат, Джеймс и Лили уходят прогуляться, потому что Лили всё никак не отпускает. Римус провожает их взглядом в окно кухни, когда слышит шаги сзади и оборачивается.       — Дядя Альфард был хорошим человеком и вот этим всем, — Сириус обводит рукой вокруг, — доказал это лишний раз.       — Он не хотел, чтобы ты ставил крест на семье, однако же дом тебе оставил.       — Даже ему было очевидно, что жаркого примирения не случится, — пожимает плечами Сириус. — Не то чтобы я хочу пытаться, родители тем более. В конце концов, у них остался один благодарный сын, на которого можно возложить все надежды Блэков и понадеяться, что династию продолжит он, а не старший блохастый неудачник.       — Уверен, что блох у тебя нет, — поддевает Римус, слегка пихая его плечом, — ты бы заметил.       — Маглы — блохи на теле магического сообщества.       — Ауч, — кривится Римус, — хорошо, что Лили нет. Я и не думал, что ты из радикальных.       Сириус издаёт хриплый смешок.       — Маглы и им сочувствующие, оборотни, гриффиндорцы в полном объёме — я умудрился собрать бинго, по мнению всей своей семьи. Начнём воевать — останемся по разные стороны.       — Зато мы будем по одну.       — Я хотел вступить в Орден Феникса сразу после семнадцатилетия, — вдруг говорит Сириус, — даже с Дамблдором разговаривал. Он сказал, надо сначала закончить школу.       — Ты будто удивлён? — приподнимает брови Римус.       — Зол.       — Всё ещё?       — Лунатик, я соверше...       — Совершенный идиот, — договаривает Римус. — Потому что только идиот может противопоставить знания шести курсов Хогвартса Пожирателям, которые десятки лет практикуют Тёмные искусства!       — Анимагами в пятнадцать тоже никто не становился.       — Отчего же, если, как ты говоришь, отслеживают только зарегистрированных, а регистрироваться вовсе не обязательно? — язвит Римус.       — Лонгботтомы вступили в Орден сразу после Хогвартса!       — Так и подожди год, — устало втолковывает он. — Через год мы все вступим в Орден, я уверен.       — Ты хочешь...       — Даже не продолжай эту фразу, Сириус. Разумеется, да. Будто у нас есть какие-то варианты. У нас, у Лили, у Марлин.       — Я же не это спросил.       Римус не находится с ответом. Он молча смотрит на Сириуса, и у него не укладывается в голове, как тот мог решить, что он способен остаться в стороне. И не потому что у него нет выбора — это полнейшая чушь, выбора у него нет разве что с оборотничеством. Хотя... нет, у него действительно нет выбора. Римус попросту не понимает, как он может выбрать отсиживаться в тени, когда Волдеморт держит в страхе весь магический мир. Если он победит, Римус никогда не простит себе, что хотя бы не попытался.       — Я хочу принять такое решение, чтобы мне не было стыдно или страшно оглядываться назад, — медленно произносит он, пытаясь донести свою мысль.       — Если не сделать, никогда не узнаешь, стало бы это ошибкой, да?       — Да как это может стать ошибкой?! — возмущается Римус.       — Ты прав, — соглашается Сириус и делает то, чего Римус ждал от него точно в последнюю очередь.       Он его целует. Берётся за подбородок, легко притягивает к себе — естественно, легко, потому что Римус и не думает сопротивляться, — и целует. Прямо в губы. У Римуса отказывают ноги и мозги, он даже не понимает, как себя вести, потому что Сириус не отстраняется, не останавливается и тонко выдыхает ему в губы, и от его горячего дыхания ведёт.       Он никогда не узнает, станет ли это ошибкой, мелькает вдруг в голове, и он отвечает. Сириус тут же прижимается ближе, заводит за спину вторую руку, обнимает. Это первый поцелуй в жизни Римуса, далеко не первый в жизни Сириуса; у Римуса горят ладони и сердце глухо колотится в ушах, пытается пробить грудную клетку — он робко кладёт руку Сириусу на грудь и чувствует под ладонью ровно то же самое.       Не может быть. Этого не может быть, навязчиво стучит в голове, и Римус рад бы этого не слышать, он жмурится изо всех сил, будто это может ему помочь, но не помогает. Он поворачивает голову, и губы Сириуса соскальзывают на челюсть и шею; он сходит с ума, а Сириус так увлечён, что не замечает этого.       Римус не может попросить его остановиться. Не может себя заставить.       Вечность спустя скрипит калитка, и это будто становится сигналом. Он шепчет:       — Сириус, хватит. Калитка...       — Мне всё равно.       — А мне нет.       Это срабатывает мгновенно. Сириус выпрямляется, даже делает шаг назад; смотрит на Римуса расфокусированно, облизывает покрасневшие губы и медленно кивает.       — Да. Хорошо.       Римус уверен, что не забудет этот поцелуй никогда в жизни. А ещё — что с Сириусом никогда об этом не заговорит.

* * *

      Празднование дня рождения Сириуса с вечера почти незаметно переходит в ночь. За полночь в гостиной остаются одни только Мародёры, и, Мерлин, больше всего на свете Римус сейчас завидует разошедшимся по своим спальням однокурсникам. Он бы тоже предпочёл задёрнуть полог и спать, но у остальных, похоже, сна ни в одном глазу, разве что Лили то и дело бросает взгляд на часы на каминной полке да Сириус смотрит то ли задумчиво, то ли обеспокоенно. И да, Римусу бы за ними присматривать, но он так невыносимо устал, что окидывает напоследок всех взглядом, улыбается и, поднявшись, объявляет:       — С удовольствием посидел бы с вами до утра, но завтрашняя контрольная по трансфигурации висит надо мной дамокловым мечом.       — Да не-е-ет, Лунатик! — тянет Джеймс и, упав животом на подлокотник дивана, на котором сидит, вцепляется Римусу в руку. — Ты к ней неделю готовился, все выходные просидел в библиотеке, даже в Хогсмид с нами не пошёл!       — Не думаю, что в прошлые выходные Римусу было хоть какое-то дело до подготовки, Джеймс, — мягко замечает Лили и смотрит с укором. — Вряд ли трансфигурация как следует укладывается в голове через день после полнолуния. Ты сам уснул у Розмерты прямо над кружкой сливочного пива, в конце концов.       Все смеются, Джеймс виновато улыбается. Римус почти уверен, что ему никогда не удастся выразить любовь к друзьям словами, поэтому просто напоследок ерошит Джеймсу шевелюру и скрывается за дверью к спальням. На стенах тёмного коридора — отблески свечей. Он почти успевает дойти до двери седьмого курса, когда слышит за спиной торопливые шаги, шёпот:       — Лунатик! — и оборачивается.       В дрожащем жёлтом свете лицо Сириуса кажется высеченным из мрамора, его скулы так и вовсе выглядят выведенными по линейке.       — Бродяга? — подталкивает Римус, но тот именно сейчас решает прервать тишину, поэтому одновременно с ним спрашивает:       — Всё нормально?       — О чём ты? — не понимает он.       — Я не должен был устраивать вечеринку сегодня. Стоило дождаться выходных.       — О, заткнись, ты же не думаешь, что я поверю, что это ты всерьёз? — закатывает глаза Римус. — Когда это контрольная мешала тебе не спать до утра?       — При чём тут контрольная, когда самые шумные наши вечеринки всегда приходились на новолуние, а сейчас далеко не оно, — пожимает плечами Сириус, проводит по волосам обеими руками и суёт их в карманы брюк. Слегка растерянное выражение, впрочем, почти сразу покидает его лицо, он привычно прищуривается и, сделав шаг ближе, заканчивает: — Всего лишь раз в четыре недели, Лунатик. Какая уж тут разница, что за контрольная ждёт наутро.       Дыхание Римуса слегка сбивается, когда он вдруг — на седьмом курсе! — понимает, что это действительно так. Все эти годы он даже не задумывался о том, что не пропустил ни единой вечеринки. Кучу шалостей — да, пропустил, но больше потому, что ему неинтересно было доставать Пивза, или гонять по Хогвартсу миссис Норрис, или выбираться ночью к Чёрному озеру, чтобы позлить русалок, или цеплять Снейпа. Но ни одной вечеринки.       — Спасибо, — совершенно искренне благодарит Римус.       Сириус кивает и продолжает молчать, разглядывая свечи на стенах. Эта сцена с каждой секундой становится всё более неловкой, и Римус, поколебавшись, всё же говорит:       — Я пойду спать, — и правда разворачивается и идёт, но дверь в их спальню становится проклятой этой ночью, потому что он снова не доходит.       — Я думаю, ты самый глупый человек из всех, кого я знал, — настолько неожиданно произносит Сириус, что Римус не находится с ответом. Только, развернувшись, вскидывает брови. — Я уверен, что дело не в трусости, просто ты действительно глупец. Как ты умудряешься так хорошо учиться?       — Когда ты не обаятельный потомок древнего магического рода, нет других вариантов, кроме как зубрить, — поясняет он, проглотив внезапную обиду. — Зубрить так, чтобы отскакивало от зубов.       — Отскакивало от зубов, — эхом отзывается Сириус, — это хорошо. Хорошо, — задумчиво повторяет он, а потом настигает Римуса в три шага, обхватывает ладонями лицо и целует.       Целует как-то сразу всерьёз и глубоко, и Римусу даже не приходит в голову, что можно не ответить: во-первых, потому что его сердце в стремительном скачке отчаянно пытается вырваться из груди, а во-вторых, потому что он хочет. Мерлин, он чертовски хочет снова поцеловать Сириуса все те полгода, что прошли с его переезда в дом дядюшки.       Сириус чуть расслабляет руки, будто убедившись, что Римус не собирается вырываться, заводит одну назад, походя погладив большим пальцем челюсть и шею, второй скользит вдоль позвоночника и обхватывает за талию. Прижимает к себе, заставив выгнуться, и Римус протестующе мычит — Сириус, кажется, всё понимает и немного отпускает его от себя.       Этот сумасшедший поцелуй никогда не закончится. Римусу всё равно. Римус пальцами зарывается ему в волосы, толкается языком навстречу и шумно выдыхает, когда касается языка Сириуса. Горло зудит в жажде простонать что-то неразборчивое, но они всё ещё в коридоре своей башни, где тихо настолько, что не слышно даже треска фитилей. Возможно, Римус оглох сейчас, но как же ему плевать: вряд ли он услышит в своей жизни что-то лучше, чем уже услышал.       Он не про глупость сейчас, конечно.       — Даже не смей утром снова делать вид, что ничего не было, — негромко предостерегает Сириус, отстранившись. — Понял?       — Вряд ли мне удастся, — улыбается Римус. — Летом я мог оправдать это хотя бы тем, что ты был пьян.       — Ни капли, — качает головой он. — Я не выпил тогда ни капли, потому что знал, что хочу с тобой поговорить. Наверное, стоило. Может, тогда мы бы правда поговорили, а не...       Римус рвано вздыхает, крепче вцепляется в плечи Сириуса. Мерлин, он влюблён в него почти столько, сколько себя помнит, — большую часть своей сознательной жизни. Сколько всего пролетело перед его глазами! Он так зол на себя сейчас, что боится поверить Сириусу, но так хорошо понимает, что никогда не усомнится вслух. Не позволит себе сомневаться в Сириусе хотя бы потому, что знает: сейчас тот совершенно искренне верит в то, что говорит. Завтра и послезавтра всё может быть совсем иначе, но сегодня он верит, и Римус насладится этим сполна.       — Ты даже ничего не спросишь? — в такт его мыслям интересуется Сириус, и он качает головой.       — Сегодня — нет. Не хочу.       Он не хочет. Ему так хорошо в этом здесь и сейчас, что, будь его воля, он бы остался в этом моменте жить, но время неумолимо, и даже маховик здесь не поможет.       — А завтра спросишь? — не отступает Сириус.       — Может быть.       — Я хочу, чтобы спросил. Не хочу ждать, догонять, убегать — хватит, Лунатик. Мы, может быть, не переживём будущее лето. Я не хочу потерять больше ни одной секунды. Их и так слишком много ушло.       — В тебе проснулась дремавшая годами мудрость Блэков? — поддевает Римус.       Не знает, почему поддевает. Он слабый, он не готов говорить серьёзно. Он боится говорить серьёзно, потому что утром встанет солнце, магия ночи растворится и не повторится больше никогда. А ему так хочется сохранить этот миг.       — Во мне проснулась дремавшая годами любовь к другу, уверенному, что я паяц, который с рассветом скинет с себя мантию серьёзности, — снова на удивление в такт его мыслям отвечает Сириус и качает головой. — Нет, Римус. Я хочу, чтобы ты ушёл спать, а завтра мы к этому вернёмся. После контрольной по трансфигурации, очевидно, — фыркает он и легко касается губами виска Римуса. — До завтра.       — До завтра, Сириус.       Тот стоит в коридоре всё время, пока Римус идёт до спальни и наконец скрывается за дверью. Его кровать — ближайшая к двери, но даже до неё он идёт, кажется, целую вечность, буквально падает на матрас и взмахивает волшебной палочкой, потому что сил задёрнуть полог просто нет.       Сириус сказал что? Что в нём проснулась любовь к другу? Римус ужасно боится об этом думать, но фраза никак не выходит из головы и крутится, крутится до бесконечности. Ни одной минуты их знакомства он не думал, что у него есть шанс, он и сейчас гонит эту мысль, одновременно и ждёт, и боится завтра, потому что если завтра всё будет так же, как в последние полгода, он не сможет. Не вытянет.       Римус поворачивается на бок, лицом к стене, сворачивается под одеялом калачиком и зажмуривается изо всех сил. Сейчас ему очень нужно уснуть, чтобы завтра проснуться пораньше и повторить вопросы контрольной. Хоть и, видит Мерлин, это — последнее, о чём он способен думать.

* * *

      Старый будильник на его тумбочке звонит в шесть утра, и Римус мигом распахивает глаза, будто и не спал. Сон был тревожным, и он толком не отдохнул, но нужно повторить всё на свежую голову.       Он тихо выглядывает из-за полога и оглядывает остальные кровати. Он не слышал, как друзья ночью вернулись, и не удивился бы, если бы оказалось, что они уснули вповалку на диванах в гостиной, но нет: пологи Джеймса и Питера задёрнуты, Сириуса на соседней кровати — раскрыт. Тот спит, раскинув в разные стороны руки, волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, одеяло сбилось. Римус почти собирается выйти из спальни, но в последний момент возвращается и укрывает Сириуса. И нет, он не будет врать себе: он надеется втайне, что Сириус проснётся, пробурчит что-то невнятное и снова уснёт, но тот лишь кутается в накинутое одеяло плотнее и шумно выдыхает.       У Римуса сердце как будто совсем не бьётся.       Он отлично разбирается в трансфигурации, так что нужды в тщательной подготовке нет, но он всё равно просматривает один за другим пергаменты с конспектами. Узнаёт в одном почерк Сириуса — видимо, сгрёб по привычке всё со стола, а тот и не заметил. Римус только качает головой и слегка улыбается.       Остальные выползают из спален, зевая и потягиваясь, ближе к завтраку, и в Большой зал спускаются вместе. Сириус — не отставая от Римуса ни на шаг. Сириус, когда Римус накладывает себе овсянку, спрашивает:       — Ты же помнишь, о чём мы договорились? — а во взгляде будто полыхает Адское пламя.       — Да, — тихо отвечает Римус, и Сириус кивает, довольный.       Контрольная даётся легко. Не то чтобы кто-то из них в этом сомневался, Марлин только фыркает, что зря готовилась, и внезапно выросшая за её спиной МакГонагалл заявляет:       — Позвольте мне об этом судить, мисс МакКиннон. Но, — она оглядывается по сторонам и понижает голос до заговорщицкого шёпота, — если у вас действительно будет «Превосходно», Гриффиндор получит десять баллов.       — Профессор, так нечестно! — ахает Джеймс, хулигански сверкая глазами за стёклами очков, и МакГонагалл выгибает бровь.       — Полагаю, границы честности здесь тоже определяю я, мистер Поттер.       — Минус пять баллов Гриффиндору за непрошеные советы? — предполагает он.       — Нет. Только если у вас будет ниже «Превосходно», — заключает, кажется, совершенно довольная собой МакГонагалл и уходит по коридору.       — Стоит ли говорить, насколько я обожаю эту женщину? — провожая её восхищённым взглядом, риторически спрашивает Сириус, но Джеймс всё равно запальчиво отвечает:       — Покажи мне того, кто её не любит, и я вызову его на дуэль сию же секунду!       — Я прикрою твою спину, — обещает Лили, и Джеймс оборачивается к ней, взметнув полами мантии.       — Лили Эванс, клянусь, я женюсь на тебе сразу после школы.       — Хорошо, — кивает она и слегка улыбается.       Чёрт, это можно было бы посчитать обычной шуткой, подростковой причудой, но Римус знает Джеймса так хорошо, что даже не сомневается: да, именно сейчас тот пропал окончательно и бесповоротно; именно сейчас твёрдо осознал, что никого важнее Лили в его жизни не существует.       — Чур, я буду шафером! — выкрикивает Сириус, торжественно вскидывая руки.       — А я думал, крёстным их детей, — поддевает Римус.       — Одно другому не мешает, — безапелляционно заявляет тот.       Римус может сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз он испытывал это чувство абсолютной уверенности в завтрашнем дне (и все они связаны с друзьями). Чувство, будто море по колено, будто он может всё, и это всё сложится наилучшим образом — сейчас этого так много внутри него, что даже не страшно. Он уверен в Джеймсе и Лили, он уверен в Сириусе, он уверен в себе. И он очень хочет быть уверенным в себе и Сириусе, поэтому предлагает:       — Пойдём поговорим? — и Сириус мгновенно соглашается.       Римус совершенно бездумно ведёт его по коридорам Хогвартса, и у него в голове — ни одной мысли. С чего начать, как подступиться, что нужно говорить, а о чём лучше молчать? Это кажется ему странным, но не страшным. Его жизнь — с ног на голову, а он принимает это так, будто это всю жизнь был единственный вариант, который он предполагал.       — Лунатик, стой, — слышит он голос Сириуса из-за спины и оборачивается. — Был бы это кто-то другой, и я бы решил, что меня хотят запутать, чтобы я никогда не нашёл дорогу в гриффиндорскую башню, но мы составили карту, так что глупо думать, что ты на это рассчитываешь.       Он улыбается, и Римус улыбается в ответ, чуть ли не впервые без смущения.       — Я просто не знаю, с чего начать. С того, что я по уши влюблён в тебя со дня, когда ты понял, кто я? Может, и раньше, но тогда, — он вздыхает, — тогда всё стало ясно как белый день.       Сириус растерянно запускает руку в волосы и оглядывается по сторонам. Они — совершенно одни в широком коридоре, сюда не доносится многоголосый гул, здесь нет ни одной двери. Этот переход в другую башню используется настолько редко, что Римус абсолютно уверен: большая часть студентов даже не подозревает о его существовании. Он, правда, совершенно не понимает, как они здесь оказались.       — Я не умею так, как ты, — вдруг говорит Сириус, и Римус смотрит на него непонимающе.       — Что?       — Не умею держать в себе годами. И не умею препарировать себя, чтобы понять, что именно я чувствую, почему и когда это началось.       — Тебе не нужно...       — Я просто знаю, — чуть повышает голос Сириус, — что вас с Джимом я всегда считал братьями, пока однажды не понял, что к тебе есть что-то другое. Джеймс — семья, и я знаю, что с ним мы всегда будем сражаться вместе, стоя в первых рядах, бросаясь в самое пекло. У меня никогда не было сомнений в нём.       — А во мне были? — невесело усмехается Римус.       Колет.       — Лунатик, за тебя я перегрызу глотку кому угодно, — Сириус произносит это так значимо и серьёзно, что и мысли не возникает усомниться, — даже в буквальном смысле, даже в человеческой форме. Джеймс бы прикрыл мою спину, Джеймс бы отомстил за меня...       — Бродяга! — одергивает Римус.       — Война, Лунатик, — пожимает плечами тот. — И я бы сделал ровно то же самое, но тебя я хочу защищать. Я знал это, когда мы решили стать анимагами. Знал это, когда не мог уснуть в полнолуния, и мы с Джимом ждали тебя у Гремучей Ивы ночи напролёт. Знал это, когда скалился и нападал на тебя в анимагической форме. Но, наверное, только в конце пятого курса начал понимать, что всё сложнее. Вы стали моей настоящей семьёй, но Джеймс братом, а ты... — он беспомощно разводит руками, будто не в силах подобрать нужное слово.       Римус не злится. Сириус не пытался выставить его слабаком, которого нужно оберегать, просто это его позиция — позиция силы. Позиция человека, который всё в своей жизни привык решать действием: кулаками, палочкой, откровенными выпадами при полном отсутствии лицемерия. Сириус всегда ведёт, он не позволит себе занять ведомую роль. В отличие от Римуса. Поэтому — нет, он не злится. Вместо этого он чувствует, кажется, нечто сродни облегчению.       — Хорошо, — говорит он, и это всё, что он говорит.       Сириус сначала теряется, но проходит пара мгновений (и всё это время сердце Римуса не билось) — и он широко улыбается, наконец подходит ближе и обнимает Римуса.       — Волк и пёс, — хмыкает он, — что может быть оригинальнее?       — К Мордреду оригинальность.       — Плевать, — соглашается Сириус.

* * *

      Рождественским утром — их последним рождественским утром в Хогвартсе — Римус просыпается счастливым. Как и в любое другое утро вот уже третью неделю, и угрызений совести за это уже даже почти нет. Он потягивается в кровати, задевает лежащего за спиной Сириуса, и тот мгновенно обнимает его со спины. Утыкается лбом то ли в плечо, то ли в лопатку, обхватывает рукой запястье, слегка поглаживая большим пальцем, и, кажется, снова засыпает.       Римус соврёт, если скажет, что ему не нравится.       Сириус выцеловал и выласкал каждый его шрам, которых в избытке на руках: очень долгое время, оставаясь один в полнолуние, Римус кусал сам себя, потому что не было выбора — звериная сущность просилась наружу. Он всё ещё не научился контролировать свои обращения, всё ещё не отдаёт себе отчёта в своих действиях, но знает, что не так давно удалось наконец изобрести противоядие. Римус не строит иллюзий: вряд ли ликантропный ген покинет его организм, но если зелье поможет ему не подвергать опасности дорогих ему людей, этого будет достаточно. Ещё немного испытаний, и всё будет совсем иначе.       Будущее теперь играет другими красками. До выпуска из Хогвартса — всего ничего, и если ещё месяц назад Римуса это пугало, то сейчас всё стало казаться совсем другим. Да, вокруг война; да, впереди много сложностей: он вряд ли сможет найти нормальную работу, им придётся рисковать своими жизнями каждый день — но есть кое-что, что он знает наверняка. Каждая минута его жизни, какая она есть сейчас, будет того стоить.       В конце концов, они — Мародёры: везунчики, которые выходят сухими из воды. Почему сейчас должно быть иначе?