wonderwall

Лепестки персиковых деревьев опадали на землю осенней шелухой, успев умереть и засохнуть в какие-то считанные мгновения. Почти как человеческая жизнь. Та, о которой он был прекрасно осведомлен с самого своего рождения. Смерть преследует человека по пятам, хочет он того или нет. В детстве, когда в его захолустный город приезжали такие же захолустные заклинатели, ему казалось, что вот они-то точно бессмертны. Им неведомы тяготы мирской жизни, стоит перейти этот дурацкий порог, формируя внутренний стержень, золотое ядро, как ты становишься кем-то другим. Чем-то другим. На деле все оказалось не так. Заклинатели дохли, словно мухи в жаркий день. И жизнь их была короче, чем взмах крыла бабочки-однодневки. Одно сплошное разочарование. А сейчас на него сверху падают нежные, но уже мертвые лепестки. И хочется только лечь на землю рядом с ними и умереть так же скоропостижно, уже не думая о последствиях. Не думая о причинах и результатах. В конечном итоге все его попытки выжить и жить превратились в идиотский фарс, из-за которого пострадали другие люди. Пф. Как будто ему было их жаль. Нисколечки, на самом деле. Кроме одного единственного блядского исключения. Кхм. Да, нельзя о нем такими непотребными словами, он ведь монах, заклинатель, даочжан, чтобы он провалился сквозь землю! От злости в уголках глаз закипают слезы. А потом приходит боль. Ему кажется, что он бежит по одной и той же дорожке уже бесконечное долгое время. Скитается, словно призрачный дух отчаяния, по свету, сбив ноги о камни и потеряв счет дням. От злости не остается и следа. Как же он мог забыть, что боль - всегда сильнее. Так было в детстве, когда один жестокий поступок лишил его всякой надежды на то, что когда-нибудь его жизнь станет хоть немного лучше. Так было в юношестве, когда жгучая боль и несправедливость не позволяли ему опустить руки и умереть от голода где-то в подворотне, приходилось идти на унизительные вещи, чтобы найти деньги. И воровство, пожалуй, было самым приятным из них. Даже с последствиями, когда его ловили и избивали, как младенца. Там хотя бы гордость не страдала. А вот от чужих сальных прикосновений - еще как. Так было и... в тот самый день, когда ему показалось, что все предыдущие годы были лишь цветочками. - Сюэ Ян... От чужого голоса слезы, застывшие в уголках глаз, моментально побежали по лицу, не желая останавливаться. Хотелось побиться головой о не очень ровный ствол персикового дерева, лишь бы прекратить этот поток соленой воды, но не получалось. Получалось только замереть болезненным и источенным изваянием самому себе, лишь бы не оборачиваться. Лишь бы снова не убеждаться, что за спиной ничего нет. Никого нет. Чужая ладонь слепо касается сначала предплечья, а потом изгиба шеи, от чего по позвоночнику стайкой вспугнутых птиц бегут мурашки, заставляя вздрогнуть и втянуть голову в плечи. Он оборачивается резко и неожиданно, в первую очередь - для самого себя, и бросается вперед, словно прыгает с высоты в ледяную воду. Либо выжить, либо разбиться на тысячу осколков. И врезается в чужие объятья с головой. Его гладят по волосам, словно испуганного ребенка, и он даже не хочет этому сопротивляться, только жмурит глаза в бессмысленной попытке сдержать слезы. Он бы сказал тысячу слов, но ему кажется, что это все испортит. Лучше закрыть глаза и молчать, пока чужие чуткие пальцы перебирают пряди его волос. - Сюэ Ян, прекрати убегать, - чужой голос звучит устало и ласково, а он только мотает головой, не собираясь размыкать болезненные объятья, насквозь пропитанные страхом, - я здесь, я больше никуда не денусь. Он не верит. Ни единому слову. Но продолжает прижиматься лбом к чужой горячей груди, ощущая всем телом ровное и спокойное сердцебиение.