Посеешь ветер

— Стой. Не опускайся. На пальцах, прогнись, вторую ногу к затылку. Повернись. Еще раз. Теперь два оборота. Тяни носок! — Сколько еще? — Мышцы свело, голова кружилась от напряжения. — Можешь использовать ци, гоняй ее по телу. Да, так было легче. Интересно, как остальные танцоры справлялись без золотого ядра? Или заклинатели ошибались, и у многих так называемых простецов, ну или хотя бы у танцоров и акробатов, оно было? Но нет, учитель точно был простецом. — Еще раз. Последнюю связку, под музыку! Хуайсан развернул веер и, развернув ступни, медленными приставными шагами двинулся по кругу. В следующий раз они начнут разучивать танец с двумя веерами, и будет еще сложнее. Он и так то и дело оседал на пол, ноги не держали, а учитель пинал его пяткой и требовал продолжать. Но он хотя бы уже не плакал. — Можешь жаловаться — значит, можешь дышать. — Можешь плакать — значит, можешь работать. — Вставай! Когда дагэ пригрозил, что запрет его в каземате на нижних уровнях Нечистой Юдоли, если он не будет тренироваться, Хуайсан посмеялся в рукав и сбежал в свои покои. Но через неделю, когда желудок сводило от пустого рисового отвара, а тело одеревенело от лежания на холодном камне, ему пришлось обещать. Когда дагэ предложил сам с ним заниматься, Хуайсан обстоятельно объяснил, что время главы ордена слишком ценно, чтобы его тратить на тренировки бесталанных юнцов, даже если означенные юнцы — любимый брат самого главы ордена. Когда в ответ дагэ распорядился, что даже без него тренировки должны проходить ежедневно, не менее трех часов в день, Хуайсан промолчал. Он кивал, пряча взгляд, сжимая ладонями ножны ненужной сабли, и дагэ сказал, что любые учителя Нечистой Юдоли будут в его распоряжении. Тогда Хуайсан выбрал танцы с веером и выписал лучшего учителя из Мэйшаня — в конце концов, те края славились замечательными артистами. Два шага вбок, присесть, поворот. Держать спину, поворот с махом ноги, развернуть веер, сальто. Еще одно. Держать равновесие. Кажется, он сейчас упадет. Золотое ядро пульсировало, пытаясь смягчить нагрузку. Дагэ, если увидит, убьет. Сразу, не разбираясь. Через год учитель подарил ему веер. Он был тяжел для его руки: рама из странного светлого металла, сам веер из тонкой серебристой чешуйчатой кожи. Учитель сказал, что когда Хуайсан станет мастером, сможет сам расписать свой веер. Отсутствие рисунка воспринималось как пустота — не непроглядный туман, в котором прячется разное, а абсолютная пустота, когда вокруг вообще ничего нет. Только ты и танец. И воздух. Пустота давила, заставляла барахтаться изо всех сил, чтобы выбраться, выплыть, выползти хоть куда-нибудь, и в какой-то момент тренировки перестали казаться мучением. Золотое ядро окрепло, тело привыкло к нагрузке. Веер раскрывался и закрывался с тихим щелчком, и этот звук отдавался в мышцах — казалось, веер пытается что-то ему сказать. Потом добавилась скорость. «Учитель, а это точно танец?» — все время хотелось спросить, но что-то держало, словно у них появилась общая тайна и неуместный вопрос мог убить магию упоительного движения, когда кажется, что танцуешь не ты, а ветер вокруг, извиваясь, вплетаясь в водоворот струящихся одежд, подчиняясь движениям странного светлого веера без рисунка. После пары разбитых ваз и изодранных занавесок в парадной гостиной — ею, правда, и раньше пользовались нечасто, а сейчас даже слуги захаживали только чтобы убрать пыль, — они с учителем перешли в семейный тренировочный зал. Тут было проще: пустое пространство, за крепкими дверями и толстыми стенами слугам не было слышно ни голосов, ни даже музыки. Дагэ здесь не бывал, ему хватало открытых площадок. — Прыгай. Выше. Опирайся на воздух! И воздух пружинил под ним, Хуайсан носился по залу, а воздух закручивался спиралями, нитями, они сплетались, как ловчая сеть, не давая упасть. Казалось, что можно пролететь вдоль всего зала, не касаясь земли. Однажды он так и сделал, и глаза учителя смеялись. Когда Дагэ в очередной раз орал из-за его сабли, которую слуги так неудачно нашли под вертелами в кухонной кладовке, измученный тренировками Хуайсан чуть более резко дернул веером. У Минцзюэ отвалился кончик уса. Хвала небожителям, этого никто не заметил, но Хуайсан при первой возможности сбежал и спрятался в зале, потому что веер был самый обычный, не тот, из змеиной кожи, и это уже никак нельзя было объяснить. Спросить учителя? Но что, если он ответит? И тайна исчезнет. Нет, Хуайсан слишком любил свои тайны, особенно эту, с которой уже сроднился. Он вышел из зала, сменил ханьфу наследника клана на что-то менее заметное и служебными коридорами выбрался из Нечистой Юдоли. Тропа вела в горы. Кривые низкие клены дразнили ветер красными листьями, лиственницы уже облетели, и земля покрылась мягким желтым ковром. Хуайсан разулся: по такой земле надо было ходить босиком. Яркие, как шелка в лучших лавках Ланьлина, как наложницы в тайных покоях Цзинь Гауньшаня, осины тихо звенели. Разве нужна другая музыка? Кому нужна другая музыка? Шепот, шелест, звон. Повинуясь шальной идее, он подал в веер немного ци, и тот слегка засветился. А если еще? Плавным, усиливающимся потоком? Рама веера вспыхнула, как блик на поверхности озера, и тени шарахнулись по кустам. Хуайсан разжал пальцы. Веер парил перед ним, и — почему бы и нет? — он подпрыгнул и встал на него босыми ступнями. Привычка держать равновесие не подвела, он только чуть покачнулся и мысленно послал веер вперед. Сначала медленно, потом все быстрее, наперегонки с ветром он гонялся за летящими листьями, ловил их и отпускал, и они неслись за ним ярким шлейфом. Проскакивал между стволов и веток, смеялся, а ветер был как вода, и летать можно было даже боком и вниз головой, только недолго. — Ты дорос до парного танца. Хуайсан не заметил, как рядом, стоя на веере, появился учитель. И позорно свалился с веера на мягкий ковер золотистых иголок. — Но я не умею. — Потом. Пока просто представь, что это бой. Или секс, но это у нас с тобой вряд ли получится. — Учитель смотрел ему прямо в глаза, и у Хуайсана вспыхнули щеки. — Чувствуй партнера. Не бойся, смотри на меня. Не думай. В какой-то момент начнешь просто угадывать, что делать дальше. Их первый урок в вихре осенних листьев Хуайсан не забудет. Столько он падал, наверное, только в самом начале, а с такой высоты — никогда. Хорошо, что ветер ловил его каждый раз, а учитель терпеливо стоял и ждал, когда Хуайсан медленно встанет, разотрет саднящую спину, локоть, колено, зад и вскарабкается на веер. Счастье еще, что падать он научился еще тогда, в самом начале, да и пинки учителя остались в прошлом. Однажды он так и не смог подняться, и учитель оставил его лежать и смотреть в вечернее небо. Тонкие серые тучи, как покрывала танцовщиц, сеяли капли дождя. Они разлетались, как блестки, алели, как капельки крови, в лучах заходящего солнца. Из-за парного танца пришлось удлинить тренировки, но даже зима не заставила их вернуться в зал: падать в снег было мягче, а танцевать в снегопад — интереснее. Хуайсан перестал бояться холода, падал все реже, и иногда учитель разрешал ему вести в танце. Он подарил ему второй веер для танца и управления ветром во время полета. На старом, том, что из змеиной кожи, Хуайсан порывался нарисовать две босые ступни, но решил, что это может выдать их тайну. Может, голые ветки деревьев на фоне бледного снега? Или осенний пейзаж? Горы, туман, осенние листья? Чем дальше, тем больше ему начинал нравиться этот веер как есть, без рисунка. Бледная чешуйчатая поверхность больше не воспринималась как пустота. Скорее, свобода. Любая картинка означала бы ограничение: у тебя есть только то, что ты видишь, все остальное осталось за краем. А Хуайсан начинал чувствовать себя жадным. На деревьях все чаще появлялись царапины: не получалось удержать ветер; даже от легких движений веера с веток летели листья, и учитель досадливо щурился. — Утром, когда роса, будешь тренироваться резать паучьи сети — каждую нить по очереди, потом через одну; старайся не потревожить паука. Каждый артист должен уметь отбиваться от гнилых овощей, которыми награждает его скандальная публика. Каждое представление — время магии, волшебства и чудес, представь, как чудесно будут смотреться неблагодарные зрители, если их неаппетитные подношения будут взрываться у них над головами? — Завтра будем тренироваться в мертвом лесу: сделаешь стрижки засохшим деревьям. Каждое должно стать... красивым. — Они и так красивые. — Тогда сделай их совершенно другими — и все равно красивыми. А не получится — повторим в парке Нечистой Юдоли. Глава ордена будет счастлив узнать, что вы, молодой господин, начали помогать по хозяйству. Иногда по ночам, в те минуты или секунды, которые проходили между падением на подушку и сном, Хуайсан представлял, что учитель велит ему косить траву. По одной травинке, сначала одного вида, потом другого… иногда ему это снилось. — А теперь будешь резать ветки вдоль. Точно посередине. С Хуайсана не сходили царапины, он падал, вставал, иногда по нескольку дней не мылся и не возвращался домой, питался дикими яблоками, смеялся и превозмогал. И хотя получалось не все и не сразу, а что-то не получалось совсем, каждый день ему танцевалось все легче. — Скоро тебе отправляться в Облачные Глубины. Будешь тренироваться в горах по утрам. Во время танца иногда можешь срезать листья: аккуратно, у основания черешка. По листу с каждой ветки. Но не устраивай там листопад, будет неловко, если тебя заметят. Когда они прощались, учитель был больше похож на тень, чем на артиста. — Удачи. Веер из светлой змеиной кожи он так и оставил серебристо-белым, только таскал за собой везде в тайном мешочке цянькунь. Второй, который про себя называл боевым, разрисовал птицами, потому что они ближе всего к свободе, и старался не выпускать из рук. Ни на попойках в Облачных Глубинах — за ним было так удобно прятаться и изучать собутыльников. Ни в лагере перевоспитания, когда из них сделали живой безоружный заслон против монстров. И когда в пещере черепахи-губительницы по команде Вэнь Чао в них полетели стрелы, Хуайсан артистично споткнулся, взмахнул руками так, что чуть не выронил внезапно раскрывшийся веер, и спрятался за Цзян Чэном. Хотя что было прятаться? Ведь всем известно, как плохо стреляют адепты ордена Цишань Вэнь.