По-хорошему

Он видит его в блядском Доко центре, увешанном гирляндами, пенопластовыми леденцами в полоску, под приглушённую сахарную музыку какого-то кавера джингл бэлс. Мёрвин курит в стороне, прижимая подарок для Салли в шуршащей упаковочной бумаге под мышкой, Джоуи берёт себе кофе в кофейне на выходе. Он узнает его из тысячи. Тот же шарф, развязанный и болтающийся как петля на горле у висельника, тот же всклоченный затылок кудрей. По-хорошему, Мёрвину не нужно его окликивать да и вообще отражаться среди цветастой толпы и мигания гирлянд. Но Джоуи выходит, пригубливает стаканчик с какао, что запотевают очки, и всё равно видит Мёрвина. Это заметно по его резкой остановке, по разомкнутому контуру губ в таком же невыкрикнутом окликивании. Мёрвин думает, что ему, блядь, не двадцать — чего прятаться, отворачиваться, бежать от того, что и так стоит напротив. Но по-хорошему, по-хорошему, лучше ему не встречаться снова с Джоуи. Проходит четыре года, и за них происходит мало приятных событий, которые бы можно подать с видом, что всё они тогда сделали правильно: что просрали дружбу, крепшую десять лет, а разлетевшуюся вдребезги всего за полгода; что трахались по мотелям, боясь быть пойманными; что тогда в том кафе Мёрвин вяжет настолько прохладную историю, что никакие булочки с вишней и шоколад не подсластят пилюлю. Мёрвин говорит первым. Вскидывает руку с сигаретой, помахивает, будто тут всегда и ждал побитой собакой, кривит ненатуральную ухмылку. Джоуи теряется, тормознуто кивает в привете. Подходит. По-хорошему они не должны подходить друг (к) другу. Им не нужно это делать. Они встречаются крепким рукопожатием, как привыкли оба. Хлопают друг друга по плечам, делают вид, что удивлены увидеть — сплошная карикатура. Мёрвин видит сразу — у Джоуи глаза потухшие. Он и сам, конечно, не свежий крендель с полки пекарни, но у Джоуи мертвечина в глазах воняет за километры, она не идёт ему взамен блеска глаз, как звезды на ёлке. Мёрвин опускает глаза, кивая на стандартный обмен фразами. Думает, что по-хорошему уйти поскорее надо, не создавать из случайной встречи блядский цирк и новые незализываемые раны. Но они стоят пару минут, говорят что-то настолько стандартное, что диалог из рекламы кетчупа на огромном экране покажется живее и натуральнее. А всё равно цепляются, что-то рассказывают. Всё же десять лет плечом к плечу — такое можно похерить, проебать в прямом и переносном смысле, но когда встретишься лицом к лицу, чувствуется шевеление оборванных ниток связей. Джоуи говорит, что хотел купить рубашку на корпоратив. Вот, купил какую-то первую попавшуюся. Мёрвин говорит, что пришёл за подарком для своей мелкой. Долго выбирал, чуть не подох от духоты в этих детских магазинах, выходил покурить на мороз раза два. Купил какую-то куклу-монстра, зайдёт поди. По-хорошему, у них не должен так складываться разговор, так свободно перетекать темы из одной в другую. В конечном счёте вместо по-хорошему коротких двух минут проходит пятнадцать. У Джоуи краснеют пальцы, задубевают на крафтовом стаканчике с какао, он неловко мнётся, переступая с ноги на ногу, и Мёрвин чувствует, что не надо, но брякает: “Если вечер свободен, погнали ко мне, у меня калуа стоит с прошлого года и водка”. По-хорошему, Джоуи не должен соглашаться. Должен смутиться, отпрянуть, отвести суетливо взгляд и сказать, что у него есть дела. По-хорошему. Джоуи медлит, сжимает красные пальцы на стакане. Говорит “поехали”. И они едут. Уже проворачивая ключ зажигания, Мёрвин думает, что ничем хорошим это не кончится. Но обещает себе тянуть до последнего, не вступать опять на грабли, на которые он встал единожды и разъебал себе череп. Ну хоть один раз, блядь. Чтобы всё по-хорошему. Джоуи ничего особо не спрашивает по дороге, смотрит на метель за окном, иногда шутит что-то про ебанутую волну радио, настроенную у Мёрвина. Потом подъезжают к неприметному дому многоквартирнику, едут долго на лифте в липком молчании. Джоуи неловко раздевается в прихожей, скованно бродит по полупустой квартире. У Мёрвина даже ёлки не стоит, чтобы взглядом за что-то зацепиться. Он не говорит про развод, про то, что ребёнок не спас и так уже к чертям полетевший брак. Это чувствуется в обстановке, в безмолвных очертаниях редкой мебели, пустом холодильнике с парой бутылок на дверце и рандомными коробками быстро размораживаемой еды в морозилке. Уже на кухне завязать разговор сложнее. Но они продираются с помощью заскорузло-старых шуток, улыбаются по инерции, матово блестят стушенными в угли взглядами. После первых стаканов белого русского становится чуть легче. Они тянут их долго, не торопясь, обмениваются не касающимися лично их новостями, обмусоливают мировые вопросы без особого желания. После вторых сыпятся наконец по-честному с новой шутки Джоуи. Мёрвин отмечает про себя: острее стал, злее, не такой уже наивный мальчик с глазами-блюдцами. В Джоуи чувствуется багаж дерьма, а может, это он отвык, у Джоуи всегда за плечами было припасено пара историй не для массового слушателя. Разливая третьи стаканы и мешая сливки с калуа, Мёрвин тянется чокнуться. Джоуи спрашивает “за что хоть”, Мёрвин пожимает плечами и говорит первое попавшееся “давай за Салли, ей вот три стукнет скоро”. Он упорно не хочет говорить про всё это, обозначать и так очевидное вслух, но Джоуи вздрагивает кислой улыбкой, пригубливает бокал, смотрит недолго в покачивающиеся неровные кубы льда и всё же спрашивает. Мёрвин вздыхает тяжело, упирается в стол локтём, накрывает губы ладонью. А, впрочем, чего таить, они дошли до той кондиции, что пора вскрываться. Когда Мёрвин окончательно порвал с Джоуи, всё стало хуже. Он и так был в полном дерьме, казалось, что любовник-товарищ — апогей, но нет, дерьмо только начинало меситься в бочках, опрокинулись они на него после рождения Салли. Было очевидно, что брак их издох как упряжная лошадь даже бы без Джоуи — может, просто менее драматично и остро, да Мёрвин бы не потерял единственного друга, которого пустил к себе ближе барной стойки по выходным. Но уже есть как есть. Кэтти… Кэтти ненавидела его. В общем-то, после случившегося, даже справедливо. Она ни на секунду не забывала о существовании Джоуи, тыкала им под рёбра при каждом неважном настроении, а если Мёрвин взрыкивал в ответ — начинался скандал. Мёрвин держал себя в узде, пробовал не думать, даже как-то говорил с врачом, который наблюдал за Кэтти на сохранении, и тот ему говорил отпустить ей ебанину, что творит, и так хуёво. Мёрвин тогда подумал, что им всем хуёво. Только вот дочь не хотелось в это “хуёво”, хуёвую семью пускать, она-то не заслужила, не надо ей такого. После рождения Салли всё устаканивается месяца на четыре. Мёрвин рад, как ебанутый, не отлипает от колыбели, сам по ночам подрывается на крик, зовёт “горластой девчонкой”. Кэтти при взгляде на его счастливое лицо, на безмерную любовь к дочери смягчается, но на время. Едва они разбрасывают по полочкам распорядок, обязанности, их снова прорывает дерьмищем. Мёрвин любит Салли, не Кэтти. Кэтти он благодарен за дочь, уважает как мать, но при взгляде на неё ничего в сердце не вздрагивает отдельно от Салли. Об этом можно не говорить вслух, Кэтти просто воет иногда часами, заперевшись в ванне, Мёрвин сонно сидит на кровати и трёт глаза, идёт успокаивать плачущую в унисон дочь в колыбели. Одну горластую девчонку он потянет. А вот горластую жену с разорванным сердцем и впившимися ногтями себе в плечи — уже нет. Они конвульсируют в попытке успокоиться ещё года два. Либо живут, не встречаясь взглядами надолго, либо хлопают дверями, расходятся в разные углы дома, либо пробуют в миллионный раз выяснить за закрытой дверью спальни “почему Джоуи”. Этого Джоуи, конечно, Мёрвин не расскажет. Не стоит ему знать. Кэтти будто преисполняется в мысли, что измени он ей да с кем угодно, с другой бабой, да даже, блядь, с другим мужиком — она бы простила, она бы смогла, она сильная девочка. Но Джоуи… Нет, Джоуи не может простить. Джоуи режется ей осколком зуба по дёснам, потому что что-то когда-то они там между собой перетёрли, как в “отчаянных домохозяйках”, и всё, у Кэтти пелена перед глазами, которую не порвать, не снять, не отдраить стеклоочистителем. Спустя два года они просто устали. Не было любви и привязанности, были обиды, упрёки, не пережитое дерьмо, и Салли, которая росла с этим перед глазами. Она и стала ключевым фактором прекратить беспутые попытки: лучше мама и папа порознь, зато любят её до беспамятства. В сердцах в последней ссоре Кэтти бросила, что разведутся — Натан в жизни не увидит дочери, она его с говном сожрёт, но не даст подойти. Мёрвин впервые тогда просто упёрся локтями в колени, склонил голову в ладони и погасше, едва не плача сказал: “Хватит. Кэт, мы уже ничего не изменим. Давай просто прекратим делать херово друг другу, я уже сделал это за нас двоих”. И Кэтти вдруг переменилась: успокоилась, пригладила растрепавшиеся волосы к затылку, шмыгнула носом, утёрла разводы туши. Они впервые спокойно смогли поговорить. Признали честно — не прощают друг друга за многое, больше не вывозят, но Салли, Салли это не то, чем нужно бросаться, как тарелкой в стену. Так Мёрвин оказался в пустой квартире, с фоткой Салли на заставке телефона, с единственным цветным пятном подарка для неё на диване. Кэтти спустя год похорошела, успокоилась без его вечного присутствия рядом, поэтому вполне терпела его выходные с дочерью, даже полюбила такой формат воспитания. Джоуи слушает, поджимает губы. Болтает талые кубики льда в стакане, пьёт, не торопясь. У него тоже всё было не радужно. После того, как расстался с Мёрвином, на эмоциях решил лечить сердечные раны на ком-то другом — влез в большее дерьмо. Там мрак настал буквально сразу, без десяти лет крепкой дружбы, а через месяца два, когда пошли закидоны, срывы, таблетки в ванной комнате, а потом разрыв сейчас, потом сошлись, потом снова разошлись. Год побезумствовал в этом, потом отсёк, больше не смог выдержать. В итоге у него за плечами осталось полтора года русских горок с непонятными отношениями, ушёл в свободное плавание. Немного побатрачил, нашёл себе под стать — тихого, спокойного, думал, счастье само собой со временем придёт. Не пришло. Джоуи просто не любил его и полминуты, отворачивался к стенке во время секса, и в итоге сам почувствовал, что значит метаться подстреленной птицей в золотой клетке — не нравится, нужен повод, хоть маленькая зацепка причины, чтобы уйти. Чтобы в своих глазах не казаться себе ебланом, который просто порвал крепкие отношения ради нихуя. Снова разошёлся спустя полтора года. Впервые услышал в спину “ну ты и ебанутый”, зацепился, ответил хлёстким “как и твоя мамаша”. Парень попытался сломать ему нос, но забыл, что Джоуи не только на бумажках морпех, но и на деле. Джоуи мог выглядеть задротом, но жизнь не переправишь, не перепишешь — не вычеркнешь семь лет в Ираке, как неудачный период молодости. Остался дрейфовать, больше на горячее не лезет. Нихуя хорошего не выходит. Вывалив за четвертыми стаканами уже всё, что было, замолкают ненадолго. Чувствуют какую-то чуть пьяную воздушность от облегчения, хотя и отдающую горечью водки, недоразмешанной в стакане. Выходят покурить на пяточок балкона. Цепляются за шутку про то, что мамаша ебанутая у того чувака, разгоняют её до любимого друг другом абсурда. Джоуи смеётся, давится себе в кулак дымом, его глаза по-непонятному отражают блеск звезды на ёлке. Мёрвин улавливает этот блеск взглядом, цепляется крепче, чем за шутку, и отворачивается, затягивается крепче. Надо остановиться. Вот сейчас и вправду по-хорошему всё, не нужно портить. Потом они перетекают на диван, Джоуи неожиданно активно подрывается узнать про подарок Салли, говорит, что понял про каких кукол речь, начинает тыкаться в телефон, наваливаться на плечо, чтобы показать какие есть в серии, требовать дочери показать всех, чтобы выбрала как самую лучшую шлюху-подружку. Мёрвин смеётся ему густо-сипло на ухо, у Джоуи заметно поднимаются волосы дыбом на предплечьях. Джоуи поворачивает голову, цепляет очками кончик носа Мёрвина. Никогда не бывает ничего у них по-хорошему. Сначала осторожно, будто боясь спугнуть момент, целуются одними губами, проверяют, что никто не отдёрнется, хотя их всего тут двое. Затем, осмелев, валятся на диван полностью, нахер улетает телефон в щель между стеной, суетливо начинает стягиваться футболка, брякать ремень. Мёрвин думает, что забыл каково это — быть с Джоуи. Но нет, блядь, нет, он не помнит когда ему Кэтти искренне улыбалась без Салли, а вот как любит и просит Джоуи — помнит, как устав. Джоуи глотает звуки, держит за плотно сомкнутыми зубами, потом Мёрвин невесомо прокручивает в пальцах его сосок, потирает второй рукой уздечку в предэякуляте, и в ухо врывается горячим и неподдельным полустоном. Джоуи тоже помнит, как нравится Мёрвину: кусает в изгиб шеи, дышит на ухо, нажимает пальцами на лопатках, чтобы лунки от коротких ногтей проступили на коже, дрочит жёстко, резко. Когда раздеваются полностью, одним пинком ноги раскладывают по ходу дела диван, Мёрвин всё же рискует, даёт в рот Джоуи обсосать палец — тот вбирает в рот блестящими от слюны губами, смотрит потухшими, но как раскалённые угли, глазами в глаза Мёрвина — и обхватывает за ягодицу, проскальзывает между его упругих, прям как давно хотелось, булок. Джоуи вздрагивает, шикает “Нат” в челюсть, Мёрвин шепчет “только поласкаю, не бойся”. Но знает — блядь, Мёрвин всё про него знает — знает, что даже без подготовки Джоуи палец захочет, не выдержит. Он плавно надрачивает ему, потирает влажным пальцем мелкие складки, ловит те самые вздохи, стоны себе в губы. Чувствует, как буквально через пару минут непродолжительных ласк Джоуи впускает, раскрывается, сам подвиливает, хоть и прикусывает его за плечо в сомнениях. Мёрвин плавно вводит на одну фалангу, уж так, для остроты ощущений, а Джоуи перетряхивает, он на всю квартиру рассыпается в долгом утробном стоне и чертыханиях одними губами. — Нат, давай через презерватив. — Боже, Хосе, откуда они у меня тут?.. — Бля-а-а-а-а-дь… Он трахает его одним пальцем, медленно, в темп смыкает ладонь на его члене. Ему абсолютно похеру, в общем-то, как и Джоуи, главно услышать, почувствовать, как рядом содрагается тело в настоящем экстазе. Кэтти говорила, что Мёрвин просто хотел ебаться, похер ему было, в какую дырку сувать. Мёрвин не согласен был тогда и сейчас: это искусственно не сделаешь, не создашь того, от чего дыхание перехватывает, все мышцы напрягаются, чтобы сделать нежно, мягко. По-хорошему. Джоуи кончает, сам толкнув отведённой за спину рукой его кисть поглубже. Мёрвин знает это, знает, чёрт его, сгибает палец, где нужно. После оргазма вроде едва разморённый Джоуи дрочит ему как оголтелый, целуется, как безумный, а от этого у Мёрва нахер отрывает голову. Он кончает следом, поверх не остывших ещё капель спермы на чужом животе, в то же мокрое пятно на обивке. Дышат друг другу в губы, отходят. Потом Джоуи дёргается, чувствует, что его палец ещё внутри, резко смущается, утыкается потным лбом ему в ключицу, молит сходить и помыть руки. Мёрвин хмыкает, для вида бухтит, но идёт мыть. Когда возвращается, Джоуи лежит на краю и как-то робко прокручивает приложения на телефоне, показывает, что одно слово и он съебёт на такси. Мёрвин смотрит на его взлохмаченные волосы, на блики в линзах очков. — Оставайся. Джоуи морщится — знает ведь, что услышит это — пробует собрать в одну фразу всё их прошлое, которое привело к пиздецу, но Мёрвин дополняет. — Оставайся со мной. По-хорошему прошу. Нихуя у них не бывает по-хорошему, только по-ебаному. Но Джоуи вскидывает взгляд — теперь не потухший, так по-молодому блестяще-оленячий, какой Мёрвин помнит тогда в кафе, когда утверждал, что лучше им больше не видеться — гасит с щелчком кнопки экран телефона. Он остаётся. Остаётся теперь точно, без оговорок, навсегда. И до завтрака, который нервно будет суетить с утра Мёрвин, чтобы закрепить в правильности его решения, и до выходных, чтобы хоть ёлку поставить под рождество. Мёрвин передаёт подарок Салли в субботу, обнимает, ерошит светлые волосы, как у Кэтти, на её мелкой головёшке, скалится в неподдельном счастье. Говорит, что папа украсил у себя ёлку, пришлёт фотку ей на оценку через маму. Мёрвин возвращается к ёлке, полупустой квартире. Через полчаса подтягивается Джоуи с пакетами, потому что в холодильнике у Мёрвина шаром покати, а хули они без праздника. Мёрвин поджимает губы в сдерживаемой улыбке, морщится. У них всё по-ебаному, но в этот раз по-хорошему.