Франгон Форет

      Его звали Октябрь, и было это во Франции. Ему нравились поиски заработка, поиски истин и поиски огненных женщин. Октябрь родился в маленьком Лиле, но так рвался в Париж за сильными ощущениями. В свои семнадцать он умел управлять женскими чувствами, как солдатами. Ради него француженки писали письма троеточиями, о которых через много лет с улыбкой Моны Лизы рассказывали внучкам.              Бер был похож на коричневого коня царской семьи. Его лоснящиеся мускулы, мужественный и целеустремлённый взгляд, его темная волнистая грива. Загорелый юноша в черном пальто, он был лидером, сметал любых конкурентов на своём пути. Октябрем его назвали, наверное, потому, что он всегда поднимал ураганом свежие рыжие листья на лесных тропах. Он не знал покоя, не знал бездействия.              Столько приключений отпечатали его ноги на французской земле, столько мыслей крутилось в голове, не останавливаясь. Октябрь был высокомерным, циничным и ветреным. Его все бросало то в один водоем голубых глаз, то в зеленое поле других, то в древесную рощу третьих.              Однажды он видел картину"Препятствие пустоты".Там человек то растворяется трехмерно , то проявляется вновь в пространстве между деревьями. Таким был Бер, Октобер. В смысле неуловимости. Он, пряча за пустотой между деревьев часть своего тела, прятал в воздухе всë сущее, всë спокойное, всë человечное и обыденное. Люди видели только мелькнувшую сверкающую гриву, только высокомерно-чопорный стрелок карего глаза, только искристую шутку. К нему притягивало людей , они чувствовали Октябрьскую жажду приключений, внедрения своей силы и способностей в мир. Поэтому он лучше всех подтягивался на турниках, бегал, как человек картин Дейнеки, свободным, красивым бегом. Атлант раскинул плечи, чтобы удержать мир.              Люди больше не могли ничего увидеть, или хотя бы мимолетно почувствовать. Когда Бер вспоминал о своих врагах и соперниках по скачкам, страх не пробивался сквозь глаза, только сквозил в движениях, наклоненной ниже обычного голове, когда Бер шëл домой. Обычно размашистый, широкий и свободный взмах длинных ног становился тяжелым , отчетливо стучащей чугунной поступью.              Иногда Беру было печально, что он не один на Земле. Он хотел оставаться собой, руководя всеми, кто не он. Поэтому выбирал призвание между саксофонистом и режиссёром кино. Рвал контакты со многими друзьями, чтобы не слушать их советы о карьере. Всех приятелей детства. Нет, он не сжигал мосты, не избегал их, проходя, по-павлиньи подняв голову, мимо них, не обращая внимания на злые, горькие глаза приятелей, так и говоривших:ты-предатель , ты-подлый.       Нет, Бер боялся, что так обернëтся. Он только по возможности отказывался от встреч, если мог, придумывал обстоятельства, придумывал из себя делового человека. Он знал, что не делает ничего криминального, совесть не наказывала. Он устранял мешающих на пути к величию. Чтобы хотя бы представить, что он один на Земле, ушëл в себя, крепко закрыв дверь, поставил внутри письменный стол, и думал великие думы, и читал Гëте, и учился. Юриспруденция, музыка, медицина, кинематограф..       Люди и их проблемы только отвлекали его гений. Когда Октябрь только начал отрываться от мира, он ничего не терял. Ведь и раньше печали друзей не были тем, что он впускал в своë сердце. Если и слушал, если и пытался найти решение, то только чтобы ответить обязательствам хорошего друга, только выполнить эту социальную роль побыстрее. В друзьях он видел судей, которые могли оценить его планы по более совершенному устройству мира , но взамен ему приходилось слушать их надоедливое радио о проблемах дома и в школе, которое быстрее хотелось выключить.              Поэтому он любил долгие одинокие прогулки. В них можно было сравнивать виды маленького Лиля и воспоминания о Париже, о Парижских людях. Бер рвался побродить так особенно после учебы, хочется быстрее вырваться из холодной скуки кабинетов, осознать произошедшее за день и унестись мысленно в далекие дали, где можно свернуться калачиком и отдохнуть, как в глубокой норе в лесу...               А не тратить себя на попутчиков до дома, даже самых нераздражающих.              Бер шëл домой один, на половине пути остановился у привычной мозаичной стены. Полустертая мозаика -картина о средневековой охоте. Много тысяч кусочков разноцветного стекла формировали зеленый луг, птиц, и нереалистичные деревья. Нереалистичные- это можно понять, чем древнее, тем меньше мастерства у человечества, но, честно говоря, Бер нарисовал бы лучше. Мозаика сверкала у входа в здание школы искусств. Студентов обязывали расписывать колонны, храмы, и всякие другие штуки. Местами особо нервные или инфантильные прохожие отколупывали стекляшки, туристы увозили с этим стеклом кусочки Франции, и так было не только с мозаикой, а с большинством реставрации или созданий студентов. Так что на восемнадцатый, культурный век ,исторический район не был похож. Скорее на фильм ужасов-вздохнул Октябрь.              Он бродил так до вечера, вспоминал ноты. Он выбрал стать саксофонистом. Чтобы ему подчинялись души людей, хотя бы на пару минут. Джазовая музыка играла тогда вечером в переулках, в старых кафе, в кабаках и распивочных. Это был триумф джаза.              Октябрь не пожалел, что поначалу мать заставляла его заниматься музыкой. Постепенно он привык к саксу, и уже спокойно общался в голове заклинаниями партитур. Для него они были как родной язык. Скрипичные ключи заменяли точки в предложениях, как в личном дневнике. И когда ему было печально, что Бер не один на Земле, чувствовал себя недооцененным или непонятым, он доставал сакс с полки, спокойно жал на металлические изгибы инструмента, как на кожу очередной красивой девчонки, и саксофон всегда отзывался его прикосновениям и всегда тонко чувствовал. И всегда понимал. Иногда саксофон заменял Беру верного друга. Октябрь брал басы и опирался на его блестящее плечо. На звук, очень прочную опору. Иногда прочнее любых слов.              Мелодия распространялась по его комнате волнами, задевала стол и переворачивала страницы книг, нотных тетрадей и географических карт. Он мог держаться только за музыку, казалось, она прочнее людской поддержки и математических теорем. Почти математика в звуках.              Впервые саксофон показал, что верен своему носителю, когда когда умер отец Октября. Отец умер, и время остановилось. Он слабо помнил, как это было. Это хорошая способность- забывать. Но время такие раны не залечивает. Он помнит, как ослеп мысленно на похоронах, как глаза ещë долго видели через мутную, жгучую линзу слëз.               Ему тогда было восемь лет. В восемь ему снилось, как отец встает из могилы, полуистлевший, но совсем не пугающий. Бер готов был и таким любить его. Пугало скорее то, что этого не случится. Он рано осознал, что держаться в жизни больше не за кого. На социальное пособие нельзя прожить долго, и на силах одной только матери тоже нельзя.              Мама стала какой-то деревянной, тоскливой. Она не могла чувствовать себя настоящей женщиной.Она тоже знала, что опереться больше ни на кого нельзя. И что сыну придëтся повзрослеть рано. Иногда она садилась у окна и плакала. А Бер не мог помочь. Он мог только пробивать пути к светлому будущему, помогать ей, как мог. Обычно семьи сплачиваются, когда теряют кого-то. Но Октябрю казалось, что они наоборот отдаляются. Он не знал, что делать с мамиными тяжелыми мыслями, с еë долгой работой, с еë отрешенностью.              Он знал, что мать привыкла во всем разбираться сама. Ей так сложно объяснять, что,` мама, всë ещë будет`. Как будто радостная половина еë умерла, осталось только суровое русское начало, Беру чужое. Такое, как у дедушки Октября, родившегося в Санкт-Петербурге и так похожего на Максима Горького.              Мама оставалась одна редко, почти не спала, смотрела в небо и гадала, куда ушëл любимый, в какую галактику. Она понимала, что в новой любви найдëт только ностальгию по отцу Октября. И сильная боль тяжелыми оковами оплетала еë сердце. Мама никогда не жаловалась юноше, что ей тяжело быть одной. Не потому, что он не понял бы, а потому что эти мысли о смерти и скорбь проросли в ней корявым сухим деревом и Бер видел, что его уже не спилить. Поэтому он хотел видеть перспективы, создавать будущее своей музыки, создавать будущее хоть где-то. Хотя бы для своей страны.              Обычно, когда у женщины есть семья, она не спрашивает себя о цели и миссии. На это нет времени. У кого-то дети, забота о них, у кого-то склоки и трудности с мужем, кто-то разочаровался в муже и детях, и убеждает себя, что живëт ради искусства, ради гостей в своëм доме, ради своей религии или кошки. Но это же смертельно скучно, так жить, питаться своим враньем. И знать, что даже если ты любишь в данный момент, ты потеряешь. Ты всë равно останешься одна и встретишь старость. И всë равно муж станет формальностью, тебе будет страшно избавиться от тяжёлого якоря, когда-то такого любимого, вашей жемчужной гавани.              Теперь, даже если она получает те же чувства на работе, ту же людскую доброту. Простую улыбку продавщицы в бакалейной лавке, соседского мальчика, который с уважением открывает ей двери в подъезд и своих маленьких учеников, которые смешно выговаривают замудренные фразы из Французских учебников. Почтальона, проезжавшего на своëм велике , но радостно крикнувшего ей доброго утра. И цветы на столе, которые утром принëс Октябрь. То, каким милым энтузиастом растëт еë сын. Она не могла всего этого заметить. Потому что привыкла знать, что еë источник радости-это муж. Боль притуплялась с годами, еë сложно было видеть на лице этой женщины сквозь полосы проступавших морщин, но мысли никак не покидали еë. Они возвращались отрывочно, иногда целым водопадом, волной воспоминаний о нëм. И никак нельзя было избавиться от них. Мысли перекрывали потоки радости, она думала о приближении собственной смерти и одиночестве Бера, и становилось только горше.              Она принимала как желанный подарок только объятья мужа, только его тепло. Она верила, что только он может прочитать еë, как открытую книгу, и что другие люди только потребуют плату за свою доброту, и чем дальше прочтут еë, тем быстрее забросят читать.              -Мама, но нужно жить дальше. Ради себя и ради меня. Или ты слаба характером? Или ты эгоист?              -Люди лживы, если говорят, что любят тебя —говорила она с Октябрю однажды. -Любви не существует. Она скоротечна, она так легко теряется, как очки твоего русского дедушки. Только без них око мира не видит. Я всë пытаюсь, пытаюсь найти замену твоему папе, но он был такой единственный, таких деталек для сердца больше не производят. А именно без этого кусочка весь механизм не будет работать. Твой папа это мои очки и моя деталька. Я ничего не вижу вокруг и ничего не чувствую.              Октябрю было тогда четырнадцать лет, когда он грохнул кулаком по перилам балкона, где она сидела. Он больше не мог видеть еë такой. Бер ждал ответов. Он прокричал . И мама больше никогда не говорила об этом с ним. Мама очень жалела. Ей было больно, поступив так. Это вырвалось нечаянно, свои же слова ударили, как плеткой, по лицу. Мать больше никогда не жаловалась. Она запретила себе говорить о том, что страдает. Нет стен крепче стен сознания. Она запечатывает всë, что может причинить боль.              Мысли поверхностны, они родственны с рябью озера, с самым тонким волнующимся слоем. И ветер постоянно меняет их направление. Но широкие подводные течения, движение каменных плит Земли, плотная, неизменная вода-это то, что причина ряби. И Бер плыл по этой холодной воде непонимания, но вскоре ему не хватило воздуха, пришлось выныривать. А в озерной ряби отражались свежие, грустные звëзды, как в тот балконный вечер из окна.              Ей ли не знать, жить дальше. Ей хотелось, чтобы еë родной мальчик не печалился, не обдумывал и не терзался еë горем. Она каждое утро просыпалась из обязанности проснуться. Боролась со жгучей завистью к замочкам венчаний на мостах Сены, к долгим, томным негам чьих-то поцелуев с соседних балконов. У неë опускались руки, и единственное, чего она правда хотела, это чтобы то, что было в жизни сына хорошее только усиливалось, не слабело от трудностей и никогда не теряло красок. Потому что, смотря в зеркало, видела только напоминание о себе прошлой.              Она понимала, что Бер должен уметь сохранять свои краски. Поэтому она кричала на него, ругалась порой, ей нужно было услышать, что он спорит. Что он не подстелится, а будет отвоевывать свою правду. Она назвала сына в честь Октябрьской революции, которую так горячо славил еë отец. Революция это сопротивление. Беру нужно сопротивляться. Ха, Октябрь считал, что мама так далека отчасти из-за этих постоянных споров.              Он даже хотел уйти в юриспруденцию и изменять мир законами, или в медицину, составлять лекарства. Ему хотелось, чтобы будущее всë-таки было. У мамы не было будущего . Ей только хотелось дожить остаток времени. Он видел, она старается жить, не бродить отрешенно и пасмурно, не проводить дни на кладбище, где под красными цветами спит отец Бера, в фотоальбомах, где он живëт теперь.       Мама часто пила чай с ромашкой, старалась не ругать лишний раз учеников в школе, не тратить лишний раз нервы на перебранку. Мама старалась жить, но как-то безотчетно и незаметно для себя откололась от мира и сильно заболела. Она сражалась и спорила с собой из последних сил.        Надо показать что его мать умирает от депрессии .Посмотреть, как ее лечили тогда. А здание психбольницы это здание туберкулезного санатория в карховке. Теперь я знаю что было с историей Франции в двадцатые годы. предметы быта тоже знаю.       Бер видел, что хоть она и стоит здесь, перед ним, мыслями она уже не здесь. Она крепко стояла на земле, на полу, на этой шатающейся палубе, до последнего момента, она смотрела на сына прямо и гордо, даже когда в душе звенела пурга, рассыпались этим серебристым ветром тетради с домашними заданиями и школьными темами.       Ветер жизни уносил и путал ее, как разбрасывал тетради с домашними заданиями и школьными темами, пробираясь серебристым сквозняком метели на учительский стол.        Октябрю тогда пришлось тяжело. Он сам проверял тетради ,бегал в бюро получать копейки-те самые социальные выплаты из-за папы ,мыл полы и посуду. А еще учился, учился ,и учился. пусть он подработает у той женщины в булочной. Барменом. Там он может познакомиться с Зуром.       Он еще более потерял связь с друзьями, хоть и не стремился удерживать ее раньше. Теперь парни оправдывали дерзость, высокомерие и стремление к одиночеству Бера таким горем.       Октябрь не думал о друзьях. Он до последнего верил, что если он сейчас сделает все ,что в его силах, мам будет жить. Мама с папой напоминали по десять раз, что жизнь –это бумеранг, и что пустишь в жизнь, то прилетит в ответ. Бер думал, что только от его действий зависит эта женщина, ее родные черты.       Тогда он понял, что такое-мать.       Но психика чудесная штука. Он смотрел на страшный процесс ее умирания как на печальный, волнующий фильм. Знаешь ,будто это режиссер подбирает кадры: вот светлые пилюли, что недавно оставил психотерапевт; вот бледное болезненное существо; вот скупой и тихий луч света гладит черные волосы, разбежавшиеся по постели; вот ее светлая книга, подписанная детьми из маминого класса , наверно, такая неимоверно тяжелая теперь в ее руках, тяжелая ,как земное страдание. Все кадры, кадры—захватывающие картинки.       Фильмы тогда были черно—белые, не очень длинные. И жизнь Бера делилась на черные дни, когда мама жаловалась на сердце, и не могла взять в руки книгу. И белые ночи, когда она выходила на балкон, и говорила сыну:       «посмотри на эту строку, там, на тумбочке, там есть закладка .Как хорошо написал Рильке, ммм…»,— и мечтательно улыбалась. На ней всегда была печать печали, но за ней можно найти красоту. Рильке позволял расцвести белым кувшинкам в мамином глубоком темном озере, в этой синей бездне. Глава вторая. Саксофон это не мой инструмент. Лучше деревянная флейта о.Или ксилофон, Как во Владивостоке!!!!!!!Хотя абзац переписывать не очень. Пусть ксилофон прерогатива До.Да и могила светлячков это как бы тоже флейта.

***

      Последний кадр, который видел Октябрь во всем этом фильме настиг его, когда мальчик остановился на секунду у обшарпанной и сверкающей, как дворцы Индии, мозаики с изображением Будды, рядом с той, со средневековым лесом. На черном фоне изображения Сиддхартха спокойно улыбался, левитируя над остролистыми лотосами озера. С неизменной черной куксой, в белом кимоно, он смотрел в лицо жизни и смерти, так отчетливо видя их закрытыми глазами.       Октябрь промелькнул мимо стены так быстро, хотя шел медленно и спокойно. Теперь Бер особенно любил улицы. Дома ждала горечь и чья –то уходящая на цыпочках жизнь, а здесь ее не было.       Здесь был только прохладный, мокрый воздух; ранние приходящие сумерки, проходящие занятые и не очень люди, переходящие в переулки; шумящие белым фонтаны, привычные колонны, широкие проспекты и балконы, с которых доносились вибрации рассеивающихся в вечере голосов. Было легче.       Но долг и любовь тянули назад.       Он взбирается по ступенькам ,цепляется за тонкие перила, слышит стук собственных шагов, распахивает дверь и вдруг теряет равновесие.       В коридоре лежит мама, один уголок ее улыбки опущен, темные волосы блестят осколками вазы. Ваза ,цветы, все разбросано по коридору и дальше.       «Мама, мама, мамочка, срочно, телефон»—он поднимает смертельно холодный, тончайший металл ручки телефона, слышит оглушительные, пронзающие острыми стрелами гудки:       -мама умирает, адрес…       Пусть карховская психбольница будет тем, что он вспомнит осталось от его прошлого. Когда уже забудет.              Дальше октябрь ничего не помнил. Он помнил только моменты перед тем, как мать уехала в больницу. Как он видит ее, с тенью болезни на лице, как будто в маме отключили жизнь, закончился завод. Это лицо было царственно спокойно, мама всегда была похожа на сказочную царевну—вдову, потерявшую своего царя в битве.       Когда женщина полностью посвящает себя своему горю, и даже если она знает, что нужно сходить на работу, обнять сына, полить цветы на балконе, пропылесосить в квартире и приготовить лазанью, она сделает это механически. Это было очень страшно—видеть ее такой. Но сейчас печаль была как бы на заднем плане картины. А на переднем была гордая вечность..       Бер помнит, как доносит маму до кровати, как закрывает дверь за собой, он понимал, что не может больше ничем помочь. Он может только вызвать скорую, найти таблетки, найти хоть что-нибудь. В голове пульсировала кровь ,поиску таблеток мешало толкание сердца. Смотри мне нужно показать такое заболевание приступ которого спасается таблеткой .       Какие таблетки могут быть от смерти? Он не знает. Ему не страшно. Он просто должен сейчас найти таблетки так же привычно, как мама заходит сказать доброй ночи пере сном. Будет, что будет.       Он бы сейчас продал все, что у него было, он бы не задумываясь отдал все вещи мира за эти таблетки. Волшебный отодвигатель , slow motion смерти. Такая маленькая крошка, в которой скрыто чье-то время.       Руки проваливаются в пестрый деревянный ящик лекарств, в руках мелькают упаковки. Все на свете распадается.       Гонг пробил трелью в дверь. Октябрь только хочет, чтобы все завершилось быстрее. Он все сможет переждать, лишь бы в конце все было в порядке. Пусть все сыпется из рук, пусть сердце отстукивает минуты, только бы достигнуть точки пика, только бы это закончилось.       Дорогу до больницы он почти не помнит. Он все смотрел этот виденный тысячу раз фильм , с тем, как человек едет в машине с мигалками ,как его погружают санитары, и тысячу раз снимут это. Ведь больница-место, где живут эмоции. В больницы люди больше всего надеются, и больше всего трясутся в предсмертной агонии       ,и больше всего чувствуют, отчаяние, и горячее всего молятся. Едут и падают мыслями из жизни и из этой проклятой инвалидной коляски, сдаваясь и бросая костыли.       Бер знал эту режиссерскую фишку, но не хотел только, чтобы жизнь объясняла этот фокус ему.       Все перемещалось клетчатой праздничной каруселью. За черной скорой помощью по кругу катится светлая койка на колесиках, за ней спасатели-врачи, тоже светлые, затем—черный, ограниченный коридор, затем— свет ее палате, в конце- последний ,синий его рук, такой бледный.       В ту ночь он смотрел на свои руки. Точка был достигнута и неизвестность не пугала больше.       Он видел маму, держал в руке ее руку, но не мог поверить, что это ее рука. Он знал, что будет дальше. Не с его жизнью, но с ее телом. Как оно безобразно вздуется, ожелтеет, разорвется постепенно, как обветшалая тряпка, и как глаза ее станут дырами —черными, как уголья.       Мама уже не увидит солнца. И он не мог ее видеть. Бер понимал, что ему это невозможно.       Пусть его тысячу раз осудят, он хочет запомнить ее целой. Молчаливой , печальной и красивой, как звездная ночь ,как цвет в ночи. Оттенка лепестков в сумраке не видно, но ты помнишь, как они нежны, ты помнишь этот магический цвет.       И он помнит, что было внутри мамы до кровопролития в мозг.       Теперь Октябрь один в целом свете. Он знает, что жизнь полна боли, и что каждый здесь сам за себя, как все животные ,борется за выживание. Но мама боролась за него. Она была за него. И он был за нее. За ее здоровье и ее новое счастье.       «Только не за это»—повторял он себе—«пожалуйста».       Он не принял «Нам жаль.»от тех врачей ,кто спасал ее .Он не мог их сейчас услышать. Сейчас будущего не было. Весь мир остановился. Была только ночь и ветер. И еще была луна и именно здесь мы описываем саму карховскую больницу…Все было очень просто.       Если Луна вызывает приливы и отливы на Земле, какой планете молиться, чтобы воскресить мертвого? Где его прилив и попутный ветер с Марса ?       Он, сидя при свете лампы, смотрел на свое вторе в жизни лунное затмение. Когда небо черное, как чернила ,без единой звезды. О можно накатать десять вордовских страниц. Звезды погасли, конец- это черный цвет.       Луна всегда ему нравилась. Когда он был в деревне, видел кроликов, шурующих туда-сюда в кустах, лунных зайчиков. Тогда мама и папа рассказывали японскую легенду о лунном зайце Легенда гласит, что однажды Будда путешествовал по Земле, а во время путешествия делал остановки. Животные приносили ему угощения, и только у кролика ничего не было. Тогда кролик решил броситься в огонь, чтобы Будда мог поесть поджаренного мяса. Будда был тронут таким самопожертвованием; за это он даровал кролику бессмертие и поселил на луне. Глядя на полную луну, можно увидеть тёмный силуэт цуки-но-усаги, который толчёт в ступе растения для эликсира бессмертия.       Бер почему- то вспомнил и русскую легенду от дедушки из Санкт Петербурга.       Коль в доме нету хлебушка ты погляди на небушко там нас с тобою лунный кот в санках на месяц увезет .Будут печали радости будут конфеты сладости А за окном морозная ,ясная ночка звездная. Бер смешно коверкал слова песни, когда пел ее на русском и почти ее не помнил. Только помнил протяжные голоса отца и мамы ,как он, совсем маленький ,кружился в их руках перед сном.       «Дорогой Марс, если ты правда можешь хоть что-то, пусть им будет хорошо там, где они есть сейчас.       Беру снилось бескрайнее море без кораблей. Нет нет вот здесь пусть будет больница карховка и тот заброшенный дом художников в крыму. Снились травы и маленький кофейный кролик, светящийся в его руках,его влажноватый морской мех между пальцев, и серые скалы посмотреть моря Франции .Потом кролик выпрыгивает из рук ,и постепенно убегает по дорожке лунных бликов. Когда кролик был в руках Октября, он был ребенком. Он верил в зубных фей и вечную любовь, и в то, что умеет летать, он рос от грибных дождей и ждал снежную королеву ,рассматривал ее холодные поцелуи-узоры на окнах морозными зимами.       Он очень особенно относился к розам. Бер знал, что розы-девушки с характером ,и думал об их принцах и звездах. Он знал, что так и есть и верил в это.       Но маленький белый кролик убежал по такой дорожке, по какой не пройти человеку. Человек утонет там, где радостного кролика домчат до месяца морские брызги.       Бер знает это, он входит в воду и тяжелым камнем опускается все ниже на дно.       От белого света к черному концу. Короткая клетчатая карусель.       А на нет нет нет вот этот сон о зайце снился ему час или два а потом ночью происходили вот эти все вещи. у него день рождения. Темнеет рано это зима тогда откуда цветы. Пусть это будет комнатное растение типа ей подарили но блин хрустальный горшок это бред. Не ,пусть вот это все это был сентябрь в эту ночь когда он будет дома и день будет так тянуться это будет зима ну потому что вот так. Морозная как сейчас. И в форе там лето. Так и к нему придет друг.       Мамы не стало, и сразу наступила зима. Вот так, в одночасье. День рождения Бера обычно был зимой. Сегодня он пришел тоже, не задержался. Хотя Октябрь , оформив документы на мать, так сначала он выходит отсюда и типа вот карховка, только здесь после того как он оформил документы на мать. Ну вот.А потом магазин.А потом он дома и это все ночь.       На кухне капал лунной водой кран .Луна забегала в окна, где ее флюоресцирующий шахматами ложился на пол. В зеркале прихожей мог увидеть себя только вампир.       Бер успел зашторить окна, упасть на кровать и утонуть в мраке сна..Шторы изо всех сил сдерживали сначала бледную, малиновую зарю ага конечно ночью булочная работает конечно, теплую и нежную, как молоко с медом, которое бер пил до сих пор, если его мучили кошмары. Затем в комнату протискивались озорные желтые цвета. Они стукались о штору и спрыгивали обратно на узкую улицу. Но пробили шесть высокие часы с маятником, в дверь позвонили до того, как градиент дня начал прошториваться фиолетовым.       Ну он сначала почувствовал вот это то самое что я чувствовал на др                            В квартиру спокойно вошел Зур . Это был тонкий парень с огромными бледно-голубыми глазами, острым носом и тонкой полоской губ.       Зур часто болел ,и много тяжелого на и в совей шкуре перенес . Зур был очень рассудительным, с ним всегда было о чем поговорить. Он знал почти всех писателей Франции, у него всегда загорались бледные огромные глаза, когда он мог рассказать о каком-то из них.       Зур говорил очень быстро, но это не раздражало, так он успевал донести до человека гораздо больше, чем размеренным темпом.       Зур часто не думал, что выкарабкается из очередной болезни, он был так благодарен жить ,что заражал надеждой и всех вокруг. Но юноша понимал, что пришел в дом, где уже была смерть, которая так часто стояла у него на пороге. Он так часто слышал ее холодное дыхание, что сам выглядел обмороженным.С вечными синяками по глазами, фиолетовыми венами некоторые пряди его волос были совсем седыми. Глаза его загорались так редко, они же замерзли.       В лучшие времена Бер обычно думал о великих делах рыцарей, о храмах и колоннах, о более благородным местах, чем его старинный полукруглый двор с множеством острых окон. Но ему важно было восхищение приятелей по дворовому футболу, так важно было блеснуть интеллектом, быть быстрее ,выше ,сильнее любого парня в Лиле, так что послушать отрывистые философские мысли об исторических сражениях Франции ,о платяном шкафе Рильке ,—это помогало улучшать репутацию и питало гордость. Самое главное—показать себя.       Для Зура же было, казалось, главным, чтобы герои в его книгах приходили к верным решениям.       Октябрь был единственным человеком, кто худо-бедно слушал Зура. Обычно, так бывает между людьми, что они не могут понять, чем так интересна история Франции, что такого в мировой литературе. Зуру было все равно, почему его слушает Бер, ради блеска на фоне людей или ради самого себя. Главное, что распиравший Зура восторг мог выпорхнуть из тщедушного тела куда-то еще. А не ,непонятое, рассеяться в воздухе.       Так что, иногда они разговаривали.       Сейчас Зур положил кепку-ленинку на комод в прихожей, бесшумно повесил на крюк прохудившееся пальто и прошел к Октябрю.       —Я знаю, у тебя сегодня день рождения. Там такая вьюга..Несладкая ,не сахар. Знаешь, приятель ,я не думал, что можно дожить до восемнадцати с планами осуществить что-то масштабное в жизни .Обычно воздушные замки рассыпаются о реальность. Не сдавайся, пожалуйста, никогда—посмотрел он Беру в глаза обеспокоенно и печально, но стойко—кто, если не ты, перевернет в будущем мир с ног на голову? Если ты потеряешь надежду, кому ты позволишь занять свое место? Они уходят. Я тоже видел, как ушли мои. И мы уйдем за ними. Но уходить надо красиво, чтобы следы на снегу здесь—махнул рукой Зур куда-то за оконную раму.       Последние слова он говорил скорее лихорадочно, судорожно, несясь куда-то вперед мыслью, только бы не потерять Октября.       Бер смотрел куда-то на угол кресла ,он не мог ничего почувствовать. Что-то черное, бескрайнее и туманное обволакивало мысли. Мамина депрессия заразна—подумал он.       Беру хотелось, чтобы Зур оставил его. Чтобы ушел.       Он слабый, он слабый и витающий в облаках за стенками своей книжной раковины. Зур не мать, не отец. Он не товарищ, он только источник информации. Его стихами и рассказами в будущем Бер планировал получать согласие на секс от миловидных девушек, которым не по душе флейта.       Зур –пустота, книжный червь, которого раздавит любая проезжающая с телегой лошаденка, любой велосипед.       Зур так и не увидит мир ,о котором так мечтает. Он умрет раньше, чем увидит жизнь. Зачем же мне сейчас смотреть в эти пустые глаза? Зачем слушать его лживые успокоения?       ОМЕРЗИТЕЛЬНО,       —Зур, ты- подонок . Твои мысли о земле обетованной- это твои проблемы. Тебя никто не приглашал.       —Инцидент испещрен и ни к чему перечень взаимных болей, бед, и обид, да? Я только хочу, чтобы ты жил, Бер. Только и всего. Потому что я верю в тебя. Вот, это будет мой тебе подарок- держи.       —Убирайся.       —Прощай, Октябрь. Да он точно надо не забыть сказать о этой их работе,она должна бытьпару месяцев назад потому что мать уиерла пару месяцев назад они тогад и познакомились тогда и работали.ну.и норм.и бер идет в эту свою булочную и там покпает что о а там новая продавщица которой не было раньше или они с зуром работали в магазин по соседству и вообще лучше вот это прощай окктябрь и все это конец первой главы.