"Денница"

И восстану на них, говорит Господь Саваоф, и истреблю имя Вавилона и весь остаток, и сына и внука, говорит Господь. И сделаю его владением ежей и болотом, и вымету его метлою истребительною, говорит Господь Саваоф. Ис. 14:22; 14:23 Мирабель — женское имя, происходящее от латинского слова mirabilis, что означает «чудесный» или «удивительной красоты». © Википедия Посмотри мне в глаза И скажи, что это воля Твоя. ©

Все женщины Мадригаль пахнут цветами, и Мирабель не исключение. Дыхание её живительно, а касания врачующие; куда она посмотрит, там и будет свет. В дни благоденствия она славила семью свою и пела песни — для них, украшала дом к празднику — для них, сажала и кипарисы, и веронику, и складывала пальцами конверты из теста, внутри которых апельсиновый джем. Она сияла и старалась поделиться своим сиянием остальных, но свивалась в душе её червоточина, пожирая веру и надежду в будущее, а вместе с ними — любовь к семье. Я знаю, о чём говорю, ведь я это увидел. Я увидел, как магия пришла в действие от явления Мирабель, видел, как разбегаются не по дому — по миру трещины-молнии и стон камня. Я увидел, что трещит дерево и кричат дети, а на том месте, где была жизнь, прорастают кедры и араукарии. Магия выливается, плещется бурным потоком из-за неё, ради неё, пока не уходит совсем; и только свет из её глаз освещает выжженную пустыню, оставшуюся после неё. На момент видения ей было всего пять лет. Пять лет, Господи Боже. У неё круглое лицо хорошо кушающей послушной девочки, робкий взгляд застенчивой малышки. Она его ещё отводила, когда смотрела на меня — и я не могу её за это винить: никто из тех, кого я знаю, не способен был глядеть мне прямо в лицо — не в глаза даже. Нет, малышка, конечно, я тебя не выдам. Я же тебя люблю всё-таки. Я тогда ушёл, но не мог оставить её насовсем: никто не знал о страшном даре, которым владела эта девочка, и нужен был кто-то, кто мог бы сохранить её детскую добрую душу. Я молился архангелам Михаилу и Гавриилу; колдовал и просил всех владык земли оставить царства свои и посмотреть за девочкой — единственной обычной девочкой семьи Мадригаль. Но никто не слышал меня. Потому что так было уготовано. Потому что никто не должен владеть силой, греша и отворачиваясь от Бога. За это мы сделались бессильными, как Мирабель, стали подобными Мирабель. Стали хуже неё. За время своего отсутствия я пересмотрел отношение с Богом. В детстве в него верится всегда меньше, чем в старости, потому что в детстве ты не понимаешь величия Того, Кто создал всё: и землю, по которой ты ходишь, и тебя, который живёт на ней, и мир вокруг, и, главное, то чудо, которым ты одарён. Матушка начинала об этом забывать со временем: те дары, что принадлежат её семье, нужно было посвятить на благо Божие, а в Энканто всего лишь приход. Один! А ведь деревня разрослась вширь, так что её теперь не окинуть взглядом. Кто из Мадригаль искренне молился перед приёмом пищи? Кто ходил на исповедь? Кто помогал слабым и жертвовал бедным? Мирабель должна была рано или поздно появиться. Она — тот свет, что низвергает гордыню и самодовольство под землю, где их пожирали бы черви, а крысы останки разносили по поверхности. Она — наказание Божие, которое мы заслужили; я говорил об этом, но мать моя не слушала меня — люди избегают истины, ежели она им неудобна. Если бы они только послушали… Но тогда бы и не было силы Мирабель. Я это понимал и молился, молился от всей души за то, чтобы грехи семьи Мадригаль были отпущены раньше, чем Мирабель вырастет и принесёт с собой разрушение. Меня не искали, так что мне не приходилось тратить время на поиски уединённого места; я был рядом с ними, ходил неслышимым ангелом и умолял Его смилостивиться над Альмой Мадригаль и не разрушать то, что она подарила несчастным беглецам, мученикам и странникам. Я знал, что даже самых горячих моих слов недостаточно; их никогда не бывает достаточно. Мирабель видела мои раны; она воспользовалась тем, что я был обессилен, и обработала их, чтобы более не гноились. Я же плакал; плакал над тем, что ничего у меня не получается, и над тем, что девочка, принесшая разрушение и заставляющая магию исчезать, прячет в себе так много добра и нежности к близкому… Как же низко пали Мадригаль! Мы разбились об свою магию, обрубили себе руки надменностью, уничтожили родной дом склоками, ненавистью и проклятиями. Кто та сестра, что унижает другую? Кто та мать, что закрывает глаза на детей и внуков своих? Видимое стало дороже истинного: они как фарисеи гонят из дома любую правду, пресмыкаются перед ложным и отворачиваются от страждущих. Да, я знал, что рано или поздно они найдут своё наказание; и я был прав. Я рассказал Мирабель всё. Что видел, что знаю, что грядёт в дальнейшем, утешал её и велел не бояться; то, что случится потом, не бедствие её, а наоборот, освобождение. Я слышал, что она говорила в своём сердце: «о, — думала она, — я буду вести себя тише мыши, я помирюсь с сестрой и буду молчать и далее, чтобы мой родной дом остался в целости». Я поддержал её в этом, хотя осознавал, что это лишь отсрочит неизбежное; тем не менее я человек, и мне всё ещё было горько, что место, которое я называл своим домом, вскорости падёт от силы маленькой, юной девушки. Ей даже что-то удавалось сделать. Например, случилось немыслимое: она привела сестру свою, прежде утопавшую в грехе гордыни и самолюбования, к Богу; и я счастлив, что косвенно помог этому исполниться. Значит, не все души семьи Мадригаль потеряны для Господа, и он ещё может руками дочери своей указать им путь. Я продолжал молиться, но это не помогало — и трещины в доме разлетались так же, как трещины на моём теле. Мирабель мазала их, и никогда ещё я не чувствовал себя так счастливо: тепло её горячих рук и успокаивающий голос возвращали странное ощущение из детства, когда ещё мать не стыдилась меня, а жила в согласии с Богом и его законами. От тела моего пахло миррой и ладаном, которые Мирабель втирала в порезы и раны: местами она тёрла довольно больно, но я не стонал — я чувствовал, что помогаю свершиться чему-то важному и таинственному, что лечение моё нужно Господу — в противном случае он не послал бы ко мне Мирабель. Я кожей выучил рисунки на её пальцах и, чувствуя их, ликовал как при схождении благодати на землю; иными словами, это дарило мне счастье. Конечно же, я всё опять испортил, и когда она в очередной раз пришла, сердясь на меня за то, что я выполняю свой долг перед Богом (она не понимала, почему это надо делать именно так; бедное дитя, выращенное в неверии и богохульстве), я обнял её и прижал к себе как женщину. Она осталась ко мне добра; в то мгновение, когда я самовольно променял сады Божии на глубины преисподней, она отодвинула мои руки и сказала: «не стоит». «Не стоит», а не «не надо»: в словах её было утверждение, а не просьба, и я должен был повиноваться, послушаться. И я сделал так. Конечно, после наказание моё было сильнее обычного, и я даже не мог поднять руки для отведённого мне дела, но я знал, что заслуживал это. Но это осталось лишь моей тайной, ибо события начали развиваться так, как я их видел. Бедная Мирабель. Моя мать не давала ей спуску; под конец она даже начала думать, чтобы выгнать дочь дочери своей из дома. Если бы эта мысль пришла ей в голову раньше… Но в Мирабель проснулся Голос. Её собственный Голос. От её шага расползались в разные стороны трещины-молнии, когда она была в гневе. Волосы светились, но свет этот могли увидеть лишь я да моя мать. Она кричала на Мирабель, требуя остановиться — и Мирабель останавливалась, потухала, но начатое было не остановить. Душа её завяла от яда внутреннего гнева — и ничего с этим нельзя уже было сделать. Рушился не только дом Мадригалей: посевы на полях Энканто перестали давать зерно, дома покрывались патиной старости, а люди перестали любить друг друга. То, что поначалу касалось только дома Мадригаль, разрослось во все стороны и поразило некогда цветущий край. А голова Мирабель светилась всё ярче и ярче; и те, кто обладал тайным зрением, не могли даже смотреть в её сторону. Она приходила ко мне в утешение, а уходила с растущей твёрдостью в душе. Я говорил ей, что она права. Я умолял её наказать Энканто как можно скорее — и чем дольше я говорил с ней об этом, тем больше она мне верила. Её пытались остановить, запирать, но — как можно запереть неминуемое? Как можно остановить неизбежное? Я исполнил роль свою и поддерживал Мирабель в минуты, когда она сомневалась в своей роли и начинала верить словам моей матери. Действие развивалось неостановимо. Всесильная сестра её ослабела, стала нежной и плаксивой, как иные женщины, и вскоре перестала выходить из комнаты — думая о себе, а не о Боге, который покарал её за гордыню. Другая сестра оставила семью, разорвала помолвку с богохульниками и ушла за пределы Энканто — в монастырь, стоящий в пойме самой длинной реки. За неё я радуюсь как за себя: она наконец поняла, в чём её грех, и осушила лицо слезами, а мысли — горем от своего падения. Я думаю, что ей небо придёт на помощь и не оставит одну — как пришли к Лоту ангелы после падения Содома и Гоморры. Жена зарезала мужа и ушла сама, другая пара погрузилась в праздность и грех, потеряв всякий стыд даже перед своими детьми. Их тоже ждали наказания, и мне было от этого так же больно, как от своих ран — но они должны были их принять. Должны были пережить трагедии, которые бы очистили их души и сделали немного ближе к Раю, немного ближе к входу в вечную жизнь. Если бы я мог их утешить, я бы сделал это. Но они даже не знали обо мне… Кроме Мирабель. После скандала, в котором Мирабель пыталась открыть глаза моей матери на её грех, на разрушение божьего сада, коим когда-то был Энканто, на вырождение всего рода Мадригаль, её снова заперли в комнате. Но теперь свет от мыслей, от очей её шёл в разные стороны: теперь бы его заметил любой. Я толкнул стену, и она обвалилась, рассыпаясь старыми ссохшимися кирпичами. Я взял Мирабель за руку и — уже поздно было стыдиться, поздно каяться и умолять Господа себя простить; то, что со мной происходило, была воля Его. Он сказал мне: «Да пусть будет так». Мы сделали сорок шагов через весь дом и ещё девятьсот семьдесят три — через Энканто. Двери открывались перед нами сами собой, а камни покрывались дикими растениями, юккой и бугенвиллией. Мы видели Антонио, и из-за его спины торчали ежи, леопарды, капибары, тапиры и пеликаны; те, кто придут за нами, те, кто останутся жить на нашей земле. Мы видели Камило и Долорес, держащих друг друга за руки, как дети, входящие в Царствие Небесное; мы видели мою сестру и её мужа — и, наконец, видели мою мать. Они все смотрели на нас и не могли отвести взгляда; у них шли слёзы — и я не знаю, не могу быть уверен, чему же они плакали: погибели или раскаянию, или страху. Те, кто источают Свет, всегда приносят ужас с собой. Мы вышли из дома, и он обрушился вслед за нашими шагами. Мы не смотрели назад, пытаясь узнать, кто же остался в живых из семьи Мадригаль; остался, я знаю. Но кто? Это теперь не имеет значение. Мы шли по городу, и он умирал. Дома горели, заполнялись водой изнутри, трещали и рушились. Дети плакали, люди стенали, и никто, никто не мог вынести света, шедшего от Мирабель. Вот оно, разрушение! Дым поднимается из земли, как дым из печи; серный дождь и огонь шли по нашим стопам, умерщвляя землю, которая некогда давала жизнь и счастье самым бедным жителям её. Они этого заслужили; но всё же — как же их было жалко. Мы двинулись дальше; дождь из серы с огнём не последовал за нами, но горы — горы обрушивались под взглядом Чудесной. Мирабель не прекратила шага, однако я видел, как глаза заблестели в её светозарных глазах. Как же она жалела птиц и зверей, обосновавшихся среди гор! Как же она сочувствовала растениям и редким лесам, в которых находило приют всё живое! «Не печалься, Мирабель, — хотел сказать ей я. — Звери безвинны. Им не грозят ни Ад с его муками, ни Чистилище с его бесконечной тоской. Они райские звери, Мирабель, и не печалься о судьбе тех, кто попадёт в Рай раньше тебя. Они будут счастливы, Мирабель». Но мне не потребовалось это говорить. Мы продолжили шаг и оказались за пределами Энканто — в диких пустынных джунглях, где могут затеряться даже птицы, не то что люди. Ей очень хотелось повернуть голову. Несмотря на всё произошедшее, она всё ещё была человеком — и ей хотелось узнать, что стало с теми людьми, которых она так давно знала — и которых всё-таки любила. Я должен был её остановить. Всё спрятанное, всё вызывавшее муку, провоцировавшее боль и наказание, всё то запретное, о чём страшно было даже подумать — всё рвалось наружу, бесчинствующе, безнаказанно, бесстрашно. Я опустился на колени и покрывал поцелуями её ноги, спрятанные за юбкой; я продолжал держать её за руку и губами коснулся кожи — горячей как раскалённые потоки золота, как лучи утренней денницы; она вся была как рассвет, как знак нового дня, что должен прийти на замену старому. Она стояла и плакала, а я распростёрся у её ног — пусть ступает, пусть идёт дальше, но только не оборачивайся, радость моя, свет мой, не оборачивайся. Раньше она бы меня подняла, но теперь она застыла статуарно, что делать дальше. Я выпрямился, взял её за руку, а затем, потеряв всякий стыд, всякое приличие, коснулся лица её, губ её — и не было больше ни дождя, ни серы, ни Энканто. Пойдём с тобой дальше, радость моя. Пойдём с тобой дальше.

А в небе голубом горит одна звезда. Она твоя, о ангел мой, она твоя всегда. ©