Театр Золотых Кукол

Сгоревший пустырь вместо Театра Золотых Кукол за две недели удивительно вписывается в городской пейзаж. Будто он всегда здесь был, и никогда не было ничего другого. Сюэ Ян мельком смотрит туда, боясь увидеть искореженный металл кукол. Это глупо, это действительно глупо, потому что неделю назад он сам разбирал завалы, с мрачным удовлетворением замечая, что снаружи куклы почти не повредились. Внутри все пришло в негодность. Сюэ Ян опускает голову и идет быстрее. Он дал Мэн Яо достаточно времени, чтобы разобраться с отношениями и самим собой, и теперь пора приниматься за работу. Хорошо, что нет жертв, и команда в полном составе. У них дел и вопросов по самое горло, театр вряд ли отстроят быстро, но надо готовиться. О словах Мэн Яо он старается не думать: плевать, что он там сказал, чтобы свалить, сейчас все должно быть по-другому. История об архитекторе — та еще чушь, но Сюэ Ян все равно старается разглядеть в старом доме какие-то признаки реальности. Может быть, если поднять архивы, станет понятнее. Он не уверен, что их видел сам Мэн Яо. Возможно, он просто это придумал, чтобы жить в особенном месте. Сюэ Яну этот дом всегда напоминал Театр Золотых Кукол, и отношение архитектора к нему — отношение Мэн Яо к театру. Сюэ Ян обязан найти в себе силы, чтобы утешить его, если это будет необходимо. Он помнит, как Мэн Яо радовался и отказывался выходить из театра почти неделю, наслаждаясь исполнением мечты. Как мало нужно было, чтобы сделать его довольным. Всего лишь угроза расправы и огромная сумма денег — мелочи. Сюэ Яну тогда хотелось, чтобы вернувшийся с войны Сяо Синчэнь хотя бы сделал вид, что обращает на него внимание. Он толкает тяжелые двери и даже делает несколько шагов к лифту, прежде чем его окликают. Сюэ Ян с удивлением смотрит на старуху, сидящую за столом. Премерзкая карга, они виделись пару раз, и ее улыбка всегда заставляет что-то внутри сжаться в отвращении. Сюэ Ян выдавливает из себя оскал в ответ, и она кивает, удовлетворившись поведением жертвы. — Вы к господину Мэн? — учтиво спрашивает старуха, моргая несколько раз. Видимо, раньше у нее были ресницы, и этот жест даже работал, но Сюэ Ян вздрагивает от омерзения. Почему она тут работает вообще? — К нему, — он подходит ближе, нависая над старухой. — Сожалею, но его нет, — она пожимает плечами. — Нихрена вы не сожалеете, — Сюэ Ян упирается ладонями в стол. — Вы меня не поняли: я иду туда прямо сейчас, и никакая старая мразь не отговорит меня выломать двери лифта, если он не откроет их. — Он уехал, — старуха поджимает губы. Хоть не улыбается. — Вы, должно быть, Сюэ Чэнмэй? Он попросил передать вам это. Перед Сюэ Яном ложится связка ключей, и все, кроме одного, он узнает: у него самого такие же. Двери, которые они открывали, сгорели две недели назад. Он отходит от старухи и ее стола, сжимая неизвестный ключ. Мэн Яо уехал. Сюэ Ян медленно поворачивается к дверям лифта, и под кнопкой звонка он видит замочную скважину. Мэн Яо уехал. Сюэ Ян выбегает из дома, и ладонь царапает узор ключа, но ему плевать. Внутри все жжет и искрится, и он чувствует себя одной из кукол, внутренности которых плавились в огне в одиночестве. Сюэ Ян снова не смог даже попрощаться. И что хуже — последняя улыбка Сяо Синчэня или последний разговор с Мэн Яо — не имеет значения. Он останавливается только у порта. Ладонь разжимается, и след от ключа кровоточит. Царапины от других ключей тоже. Сюэ Ян складывает их в карман, делает несколько шагов, и море открывается перед ним. Матросы и горожане ходят, разговаривают и перекрикиваются. Сюэ Яну хочется, чтобы они заткнулись и остановились. — Тупой ублюдок! — кричит он линии горизонта. — Какого хрена? Это же было твоей мечтой, какого хрена ты сбежал? В горле застревает ком. Хочется вырвать себе язык. Люди оборачиваются и смотрят, и Сюэ Ян кричит, чтобы они валили и не пялились, и подходит ближе. Волны лижут носки ботинок. В море соль. Сюэ Ян не замечает, как начинает рыдать. — Пошел ты нахуй! Слышишь? Ебаный трус, я просил меня не оставлять, я просил тебя, и ты!.. Тупой ублюдок, чтоб ты там… Сюэ Ян останавливается. Чтобы он там что? Разве это имеет какое-то значение? — Забудь, — он вытирает слезы с щек. — Просто, блять, живи и радуйся. Сюэ Ян садится на землю, и никто к нему не подходит. Много ли тут сумасшедших? Должно быть. Он больше не слышит разговоров людей, и ему остается только смотреть на это тупое море и корабли, готовящиеся к отплытию.

***

Из окна почти не видно звезд. Может быть, это облака, может быть, свет от зданий и фонарей. Включать свет не хочется — в полумраке гостиная выглядит не такой знакомой. Вэнь Цин посильнее запахивает плед и прислоняется к стене, боясь пошевелиться. Ее уже давно ничего не волновало, и в совсем другой жизни ее волновали собственные чувства. Сегодня все по-другому. Ей осталось только дождаться Цзян Ваньиня и поговорить с ним. Они не разговаривали почти неделю, не было повода, а Вэнь Цин не могла найти слов, и он не настаивал. В юности она и подумать не могла, что можно игнорировать кого-то, с кем живешь в одном доме. Последние несколько лет доказали ей, насколько это просто. Вэнь Цин не знает, куда он ушел. Может быть, к Не Хуайсану, и тогда она будет выглядеть глупой и незрелой, раз вообще решила завести разговор об этом. Но ей кажется, что жить так невыносимо. Искренность должна быть на первом месте, и если даже известнейший притворщик оказался способен на нее, разве Вэнь Цин не найдет в себе силы? Она взяла с Мэн Яо обещание писать ей, чтобы держать в курсе дела. И зачем-то сама сказала, что тоже сделает все возможное, чтобы быть счастливой с любимым человеком. Вэнь Цин находит это забавным: ей не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы выйти замуж за Цзян Ваньиня, но даже брак оказался недостаточной причиной для спокойствия. Вэнь Цин садится в кресло и закрывает глаза. Она не уснет, она не посмеет уснуть, иначе предвкушение и страх убьют в ней все человеческое, но смотреть на этот мир становится невыносимо. Это не ее дом. Здесь нет ничего, что могло бы принадлежать ей. Она здесь лишняя. Дверь в гостиную открывается с тихим скрипом. Вэнь Цин встает, складывая руки на груди. — Мне сказали, вы искали меня, — слышит она. Свет включается, и между ней и Ваньинем — огромная пропасть из молчания и вежливости. Никто из них не делает шаг навстречу, только Ваньинь прислоняется к стене. У него темные круги под глазами и бледная, почти серая кожа. Достаточно ли он спит? Вэнь Цин осторожно подходит к нему. Между ними — пропасть на расстоянии вытянутой руки. — Вы в порядке? — спрашивает Вэнь Цин, не смея касаться его. — Тяжелый день, — Ваньинь внимательно вглядывается в ее лицо, — не берите в голову, это не стоит ваших переживаний. — Это не мое дело, я знаю, — осторожно говорит Вэнь Цин. — Но я… — Вы не так поняли… — Тогда… — Если вы считаете… — Я могу беспокоиться о вас? — Вэнь Цин находит в себе силы посмотреть на него. — Вы позволите мне? — Вы думаете, я могу вам запретить что-то? — Ваньинь осторожно берет ее за руку. — Вы думаете, у меня есть силы на это? — Но если вам это неприятно, не стоит ли запретить? — Мне не может быть неприятно то, что делаете вы. — Неужели я — образец благонравия для вас? — Вэнь Цин грустно улыбается. Она опускает взгляд и мягко отстраняется, чтобы уйти. Нет смысла говорить о том, что давно решено. Ваньинь стоит перед ней, держит за руку и ничего больше. Вопрос повисает в воздухе, а ей давно пора уйти и готовиться ко сну. Это ничего не изменит, и пусть ее чувства останутся ей самой. Она не сдержала обещание. Дяде Вэнь Цин тоже обещала не сдаваться и быть счастливой. — Постойте, — лицо Ваньиня бледнеет. — Мои родители никогда не любили друг друга, и для вас, должно быть, это не новость. Они спали в разных комнатах и почти не разговаривали, если это не касалось нас с сестрой и братом или издательского дома. И я обещал себе, что никогда не женюсь на девушке, которую не люблю. — Мне жаль, что из-за меня вам пришлось нарушить обещание, — Вэнь Цин начинает бить дрожь. — Я его не нарушал, — он обхватывает ее лицо ладонями. — Прошу, если есть хоть малейший шанс, что вы сможете ответить на мои чувства, скажите мне. — Ты… — Вэнь Цин в изумлении смотрит ему в глаза, — ты любишь меня? — Да, — отвечает Цзян Чэн. — Я думал… — Если бы это был не ты, я бы не ответила даже на четвертое предложение, — шепчет Вэнь Цин. — Я бы не ответила никогда. Но это был ты. Я… я люблю тебя. Между ними повисает тишина. Вэнь Цин едва улыбается, и Цзян Чэн улыбается ей в ответ. Она смеется — нервно, надрывно, чувствуя себя оглушенной, и это похоже на взрыв бомбы совсем рядом, только боли нет. Вэнь Цин надеялась унести это ощущение с собой в могилу, но теперь оно возвращает ее к чистому небу над головой и абсолютному счастью того, что она жива. Цзян Чэн берет ее за талию и приподнимает над полом, кружа в своих объятиях, и она тихо вскрикивает, уткнувшись в его плечо. Думая, что умирает, она представляла, как ее жизнь станет похожа на это. Думая, что инфекция убьет ее, Вэнь Цин обещала себе: если он сможет любить ее, она снова встанет с постели. Война закончилась почти два года назад, а Вэнь Цин кажется, что только сегодня она вернулась домой.

***

Солнечная Сицилия совсем не похожа на побережье Китая. Вилла, построенная специально для сдачи в аренду иностранцам, одновременно умиляет и отталкивает. В ее дизайне каким-то особенно болезненным образом фигурируют оранжевые и бежевые цвета, и через месяц жизни здесь это кажется не красивым, а утомительным. Мэн Яо приподнимает шляпу, наброшенную на лицо, чтобы оно не обгорело, и поворачивает голову, заглядывая в дом. Солнце сделало из него очень ленивого и довольного жизнью человека, и он готов признать, что жара в какой-то мере идет ему на пользу. Только вставать с тахты совсем не хочется. В последние пару часов из дома не было слышно никаких звуков, которые обычно сопровождают Лань Сичэня: грохот посуды, когда он пытается готовить, падающие предметы, музыка, когда он все-таки в очередной раз пытается обуздать здешний рояль. Мэн Яо встает, потягиваясь. Голые ступни приятно соприкасаются с нагретой солнцем плиткой. Хоть какое-то ее преимущество. Он проходит в виллу, заглядывая во все комнаты по пути к спальне. Это глупо, но вдруг. Мэн Яо берет с кухонного острова одно печенье. Они пекли их утром, и сейчас вкус почти идеален: не горячие, но еще свежие. Это для гостей, которые наконец нашли время для посещения Сицилии и прекращения причитаний по поводу Милана. Мэн Яо прислушивается к звукам за дверью спальни, но не слышит ничего, кроме шорохов, и входит, надеясь, что не прервал ничего секретного. Еще пару месяцев назад он бы постучался, но пару месяцев назад они были в Китае, и он пытался уехать сюда один и сделать вид, что это будет безболезненно. Лань Сичэнь стоит у мольберта, рисуя с таким блаженным видом, что у Мэн Яо невольно возникают некоторые подозрения. Он подходит ближе, рассматривая картину, и угадывает в небрежных линиях наброска Театр Золотых Кукол. Это не больно, почти нет. Становится интересно, каким его видел Лань Сичэнь. — Печенье остыло, — говорит Мэн Яо, обнимая его сзади. — Мы можем его съесть и сделать вид, что ничего не было. — Ты так думаешь? — задумчиво спрашивает Лань Сичэнь, оборачиваясь к нему. — Ты же так хотел впечатлить господина Капрони. — О, ну что ж… — Мэн Яо целует его в нос. — Должно быть, мы действительно не должны есть печенье. — Тебе нравится? — Лань Сичэнь кивает на незаконченную картину. — Я еще не закончил, но… — Господи, — Мэн Яо смеется, — мне нравится все, что ты делаешь, даже не потому, что я так люблю тебя, а потому, что ты не можешь сделать что-то неидеально. — Кроме стирки, — напоминает Лань Сичэнь. — Кроме стирки, — Мэн Яо вздыхает, вспоминая свою красную рубашку. Лань Сичэнь накрывает его руку своей, и внутри становится так же тепло, как и в комнате. Мэн Яо прикрывает глаза, чувствуя, как Лань Сичэнь проводит пальцем по кольцу. Когда-нибудь он привыкнет к этому ощущению, но пока что оно — одна из причин каждый раз чувствовать себя самым счастливым человеком на свете.

***

Кабинет директора городского банка сильно изменился за последние несколько месяцев. Отсюда убрали почти все дорогие и аляповатые украшения, оставив только самые изысканные. Голову оленя, венчавшую стену позади кресла директора, выкинули первой. Цзинь Цзысюаню она до сих пор снится. Он уже двадцать минут пытается начать письмо, но пока что заполнен только адрес. Ему пришлось выпытывать его у Мэн Яо несколько недель, пока тот не признался, что в это время они переезжали. Цзинь Цзысюань устало трет лицо рукой. Он до сих пор даже не открывал заботливо подписанную книгу брата, и тот, кажется, ждет скорее не известий, а рецензии на нее. Цзинь Цзысюань смотрит на бумагу. Потом на ручку с гравировкой. Это как-то слишком: он был готов справиться со всеми судебными исками и исправить положение банка, но это выше его сил. Впрочем, Цзинь Цзысюань обещал. Он не уверен, нужно ли Мэн Яо вообще разбираться с этим и ставить какую-то точку, но успокоить свою душу нужно. Вздохнув, Цзинь Цзысюань начинает писать. «Дорогой А-Яо! С прискорбием сообщаю, что наш отец скончался. Прими мои соболезнования… ладно, я знаю, что ты последний человек, который будет по нему скучать, но не радуйся слишком сильно. Это будет неуважительно по отношению ко мне. Я держу свое слово и высылаю тебе документы. Распорядись этим, как угодно. У нас все хорошо. На прошлой неделе А-Лин попытался рассказать мне историю, которую придумал сам, и я с ужасом подумал, что творчество в крови у нашей семьи. Надеюсь, это не так. Твою книгу я обязательно прочту, как будет время. Я знаю, что ты ждешь от меня отзыв, но я просто могу сказать, что ты не можешь написать что-то плохо. Ты сам себя закопаешь, я прав? В общем, надеюсь, ты тоже в порядке. Передавай господину Лань мои искренние пожелания успеха в творческих начинаниях! Ты упоминал, что в книге много его иллюстраций. Да, А-Яо, я напишу рецензию на каждую из них. Не волнуйся, я помню. Навеки твой верный друг, Цзинь Цзысюань»

***

Звенит колокольчик над дверью. Вэй Ин с сомнением смотрит на Вэнь Нина, и они переглядываются. У них не лучший вид, чтобы встречать гостей: один из клиентов не менял масло в моторе почти десять лет, и теперь это масло остается на руках и отвратительно пахнет. Вэй Ин оборачивается с вежливой улыбкой и застывает. Вэнь Цин снимает накидку и подходит к ним со странным выражением лица. Любому другому человеку ее лицо показалось бы обычным и очень красивым, но Вэй Ин смотрит на него с открытым ртом. Вэнь Нин пихает его локтем в бок, и они оба встают. Вэнь Цин удивленно приподнимает брови и садится за стол. Чайник с чаем давно остыл. Вэй Ин быстро вытирает руки от грязи и садится напротив нее, сложив руки на столе и вглядываясь в нее. Вэнь Нин уносится в дальнюю комнату, едва не забыв чайник, чтобы снова сделать чай. Вэнь Цин не была здесь с зимы, и Вэй Ин скучал по ней, но сейчас она повергает его в шок одним своим видом. — Цин-Цзе… — начинает он, — дорогая, что на тебе надето? — Это платье, — терпеливо поясняет она. — Красное, — шепчет Вэй Ин. — Ты не носишь красное. — Это мой цвет, — Вэнь Цин смотрит на него, как на идиота. — И его подарил А-Чэн. Конечно, я снова ношу красное. — А-Чэн!.. — с ужасом произносит Вэй Ин, — ты в порядке? — Я не… — Вэнь Цин вдруг понимает. Она фыркает, прикрывая рот, но вид вернувшегося Вэнь Нина, который едва не роняет поднос с чаем, заставляет ее трястись от смеха. — О, черт возьми. Вэй Ин — сентиментальный дурак, и ему говорят об этом все. Он наблюдает за смеющейся Вэнь Цин, и на глазах выступают слезы, которые он вытирает со счастливой улыбкой. Вэй Ин не видел, как она смеется, уже много лет. Вэнь Нин, кажется, тоже, потому что он все-таки роняет поднос и сгребает Вэнь Цин в объятия.

***

Мэн Яо наблюдает за шумным Нью-Йорком из окна съемной квартиры, пока пытается осознать нелепость письма Цзинь Цзысюаня. Он не может сделать вид, что это получилось случайно. Лань Сичэнь обнимает Мэн Яо со спины, и этого почти хватает, чтобы он не злился, но все-таки нет. Цзинь Цзысюань не меняется. — Цзинь Гуанъяо, — с ужасом шепчет Мэн Яо, еще раз открывая паспорт. — Как он вообще… — Звучит красиво, — замечает Лань Сичэнь, читая это нелепое имя через его плечо. — Одинаковые инициалы с Гуаншанем, — Мэн Яо вздрагивает. — По крайней мере, здесь. Как это написать на английском? У них вообще есть такие звуки? — Теперь у золота еще больше смысла, — Лань Сичэнь смеется в его волосы. — Никакого Цзинь Гуанъяо. Это кошмарно, — Мэн Яо прикрывает лицо рукой, — и нелепо. Я сделаю вид, что я этого не видел. — Мне интересно, что там с Цзинь Лином. — Я уже написал Вэнь Цин, чтобы она разобралась, — Мэн Яо, подавив дрожь, кладет паспорт обратно на стол. — Талант не должен пропадать из-за того, что его отец безнадежен. Лань Сичэнь отвечает что-то согласное и совсем невнятное, но этого становится достаточно, чтобы расслабиться и правда забыть об этих документах. Никто и никогда не узнает об этом инциденте. Кроме, пожалуй, Вэнь Цин. Подумав немного, Мэн Яо дописывает несколько строк в письме для нее.

***

Гостиная поместья Лань не изменилась за несколько лет. Все в ней до сих пор тихо и уверенно говорит о дороговизне и хорошем вкусе. Пианино, собранное еще при Бетховене, стоит в том же углу. Как давно к нему прикасались? Мэн Яо надеется, что он не узнает ответ на этот вопрос. Лань Сичэнь обнимает его одной рукой, другой — переворачивает страницы в альбоме, рассказывая истории, связанные с фотографиями. — Вы надолго? — спрашивает Лань Цижэнь, когда смотреть на снимки становится утомительно даже Мэн Яо. — Бессрочно, — отвечает Лань Сичэнь, взглянув на Мэн Яо, — у нас есть несколько идей. И путешествия уже стали достаточно... приевшимися. — Рад слышать, — Лань Цижэнь кивает. — У А-Яо есть какой-то план, — заметив его выражение лица, говорит Вэнь Цин. — Ты не мог приехать просто так. — Мой муж очень заскучал по дому, — Мэн Яо пожимает плечами. — Это ли не повод? — Ты не мог приехать без идеи, — настаивает Вэнь Цин. — Иначе это был бы не ты. Мэн Яо вздыхает. Она слишком хорошо его знает. Он смотрит на Лань Сичэня, и тот улыбается ему, и в этой улыбке столько любви, что даже спустя несколько лет она заставляет сердце радостно дергаться от ощущения счастья. Удивительно, когда-то в этом доме Мэн Яо пытался от него сбежать. — Участок, на котором стоял Театр Золотых Кукол, все еще принадлежит мне, — начинает он. — И стройка под руководством Цзысюаня там началась не просто так. — Ты собираешься его вернуть? Театр? — Вэнь Цин подается ближе. — Нет, — Мэн Яо удивленно смотрит на нее, — это будет что-то вроде музея. Картины Сичэня, вещи, которые мы покупали во время путешествия. Возможно, что-то из театра. Я думаю, людям будет интересно посмотреть, и... Его перебивает звук дверного звонка. Мэн Яо замолкает и встает, почти не думая. Он идет по коридору, чувствуя себя… взволнованным. О их возвращении знает не так много людей: семья Лань, Вэнь Цин и Цзинь Цзысюань. И, должно быть, нужно было предупредить, прежде чем посылать записку, но… Мэн Яо открывает дверь, чувствуя, как сильно у него колотится сердце. Он заставляет себя сделать несколько шагов вперед, и давнее сожаление наконец утихает. — Здравствуй, Чэнмэй. И прежде, чем Сюэ Ян успевает хоть немного подумать и начать ругаться, Мэн Яо делает последний шаг и обнимает его.