Эффект бантиков

Джин мурлычет себе под нос песенку про тунца, пританцовывая у раковины, и ставит в шкаф очередную чистую тарелку, лениво думая о том, что следует уже наконец купить посудомойку. Конечно, можно было все скинуть на клининговую службу, или просто заставить начищать до блеска тарелки Чонгука, как самого младшего, и Чимина, как самого безотказного, но... Обычно Сокджин находит неторопливую возню с посудой очень умиротворяющей. С другой стороны, с возрастом к нему все больше приходило желание просто сидеть на стульчике и наблюдать за тем как работает техника. Должна же, в конце-то концов, от прогресса быть хоть какая-то польза, если не учитывать сплошное провоцирующее войны оружие? — Поймал, — из ворчливых и старческих мыслей Джина вытягивает низкий смешливый голос Намджуна. Его крепкие руки, легко обхватившие стройную талию, и горячее ровное дыхание, плавно скользнувшее с мгновенно порозовевшего милого ушка на заманчиво обнаженную шею, вмиг сбивают весь вредный настрой. Джун игриво мурлычет: — поймал и сейчас покусаю. — Джу… — Сокджин невольно пищит, судорожно кладя ладони поверх обхвативших его рук, но обрывается на полуслове, потому что его муж никогда не бросает слов на ветер. В этом они с Юнги до раздражающего похожи, периодически подбешивая этим Джина уже почти десять лет, но он сейчас совершенно не может возмутиться. Джун прикусывает местечко под ушком, тут же зализывая оставленный след влажным, горячим языком, покрывает нежными, вызывающими в животе бабочек поцелуями красивый изгиб плеч. Сокджин чувствует, как его домашнюю футболку с широким вырезом (да, бесцеремонно стащенную у самого Намджуна) медленно стягивают вниз, заставляя обнажить больше гладкой медовой кожи, к которой тут же прижимаются мягкие и пухлые губы. — Джуни, — Джин чувствует, как начинает дрожать от смущения — кончики ушей горят так, что практически обжигают, и он непроизвольно тянется к ним ладошками, чтобы прикрыть смущение от пристального, он уверен, и жадного взгляда. — Джуни, нас могут… Мы не можем… Здесь… — Ты ещё скажи, что нас увидят дети, — Джун негромко фыркает, бесцеремонно проскальзывая ладонями под футболку, и ласкает пальцами милый подтянутый животик, — малыши трахаются сейчас где-то вне общежития, Юнги-хён утащил Чимина в неизвестном, но очевидном направлении, потому что нехрен было так бесстыдно перед ним вертеть задницей прямо на сцене, а Хосок чудесно проводит время за просмотром диснеевских полнометражек у себя дома. Мы, слава, блять, всему сущему, здесь совершенно одни, и я хочу тебя везде. На этой чертовой столешнице, на большом диване — так, чтобы остались следы, и Хосок истерил о том, что опять надо покупать новый, в спальне, любой, действительно любой, можем даже осквернить кровать хёна, я готов получить его профилактические пиздюлины. Но… Джин дрожит. Его колени подгибаются от хриплого, тягучего баритона — мысли о том, как бесстыдно его будут брать на всех поверхностях общежития, мелькают перед глазами так отчётливо, словно это реальность. Он сладко стонет, откидывая голову на удобное плечо мужа, и сосредотачивается на том, как длинные, грубоватые из-за постоянных тренировок пальцы ласкают впадинку его пупка и неторопливо поднимаются к рёбрам вдоль мягкого изгиба животика и до самой груди. Джин почти отключается от реальности, чувствуя, как его мгновенно затвердевший сосок умело сжимают, когда слышит это деланно задумчивое «но». — Н-но? — он невольно запинается. — Но я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня, Джин, — Намджун издает грудной глубокий звук, напоминающий урчание, зарываясь носом куда-то под острую линию челюсти, — сущую мелочь, хён. Помнишь те прелестные хвостики, которые ты завязал на концерте? Я хочу, чтобы ты снова их сделал. Они будут чудесно сочетаться с тем, что я хочу тебе подарить. Джин замирает. Он чувствует, как горячая волна смущения накатывает на него от груди, затапливая щеки и уши. Джун продолжает нетерпеливо выцеловывать его шею, оглаживает большими горячими ладонями изящный изгиб красивой талии, но Джин даже не может сосредоточиться на этом, невнятно забормотав: — Я н-не? Это была шутка, Джуни, я… З-зачем? Ты хочешь посмеяться надо мной? Он непроизвольно кладет ладошку поверх большой ладони Джуна, чтобы попытаться задержать её — каждое неторопливое движение заставляет узел внизу живота стягиваться всё сильнее, но Джинни совсем не хочет, чтобы Намджун подумал, что это из-за… из-за его идеи с хвостиками. Он стыдливо кусает губы. — Разве я могу посмеяться над такой хорошенькой малышкой? — горячее сбивчивое дыхание Намджуна посылает по позвоночнику Джина крупные мурашки ещё до того, как он в полной мере осознает смысл его слов. Джин вспыхивает, как спичка, шлёпнув ладошкой ладонь Джуна, и совсем не мужественно пищит: — Джуни! Как ты… Б-боже! — но его возмущение обрывается стоном, потому что Намджун вплотную притирается к его заднице бёдрами, позволяя в полной мере прочувствовать лидерский — уж Джин-то знает — размер напряжённого члена, натянувшего брюки. Джин прячет лицо в ладонях, прогибаясь в спине и разводя ноги: он делает это непроизвольно и от этого только стыднее. — Джуни… — Будешь моей малышкой, Джин? Моя послушная сладкая жёнушка. Ты ведь знаешь, что тебя так называют, Сокджин? — собственное полное имя, произнесённое голосом Намджуна, заставляет Джина расстроенно захныкать куда сильнее, чем его самые бесстыжие слова: он согласен даже на… даже на жёнушку, лишь бы Джун не называл его так. Кем угодно, но не Сокджином. А Джун практически рычит: — Как думаешь, арми знают, как сладко хныкает моя жёнушка, выпрашивая член своего мужчины? Как послушно подставляет мне свою чудесную попку? — Ну, Джуни, ну… — Джин всхлипывает, сгорая от стыда: он чувствует, как его собственный член дергается на каждое грубое слово, истекая смазкой. — Это развратно, эт-то неправильно… — Что может быть неправильно в том, что муж и жена занимаются тем, чего они оба хотят? — Намджун возражает, и от его слов — муж и жена — Джину становится совсем плохо и хорошо одновременно. Он гулко сглатывает и едва находит в себе силы, чтобы развернуться в сильных руках. Намджун смотрит на него прямо: его тёмные, практически чёрные глаза с невероятно острым драконьим разрезом выглядят как прямое соблазнение на грех даже без подводки и лишней косметики. Джин подается вперед первым, обхватывает шею и широкие, мощные плечи ладонями, подбираясь достаточно близко для поцелуя. Его тут же подхватывают за бёдра, приподнимая так, чтобы Джин мог обхватить намджунову талию ногами. Так правильно, так хорошо, так, как они могут быть лишь наедине друг с другом — чтобы взахлёб целоваться на пустой кухне, вместе сдвинуться к обеденному столу и долго обмениваться тяжелым, жарким дыханием и жадными прикосновениями. — Так сделаешь? — Джун невесомо целует его в разгоряченную скулу и нежно трётся носом о мягкую плюшевую щечку. — Хвостики? — Сделаю, — Джин бормочет это смущённо и негромко, но сдается без сожаления, тут же потянувшись дрогнувшими пальчиками в карман удобных домашних штанов в клеточку. Обычно он всегда носит с собой несколько резиночек, чтобы убрать непослушную челку, если она мешается и лезет в глаза, или собрать милый хвостик на макушке. Сейчас у него будет сразу два хвостика, и от одних только мыслей о том, что так он станет похож на девочку, горячеет в груди. Джин не позволяет Намджуну отойти или отодвинуться, наоборот — крепче обхватывает его ногами за талию и притягивает к себе. Свободными же руками он с очевидной сноровкой собирает волосы: сначала слева, делая аккуратный маленький хвостик, а потом справа. Атласные красные ленточки для бантиков в их комнате, и Джин слегка краснеет, понимая, что придется немного подождать прежде чем его прическа станет именно полноценной — милой и добавляющей его лицу очаровательной невинности. — А бантики? — Джун аккуратно трогает его хвостики самыми кончиками пальцев и расплывается в умилительной улыбке. — Хочу милые-премилые бантики на моей милой-премилой жёнушке. — В комнате, — Джин ворчит, смущенно опуская голову и надувая губы, — не называй меня так, Джуни, это неловко. — Мы одни, Джин, — Намджун усмехается, нежно чмокнув его прямо в серединку надутых пухлых губок и легко подхватывает на руки, довольно прищурившись на короткий писк, — тем более, сейчас мы сменим дислокацию места преступления с кухни на спальню. И там я буду называть тебя не только жёнушкой, малыш. В его голосе тенью проскальзывает молчаливое обещание, и Джин дрожит, уткнувшись красной мордашкой в мощную шею. Он ведь взрослый мужчина, он старше, в конце-концов, он влажная мечта миллионов женщин и девушек, так почему его… почему ему так сильно нравится… такое. Горячие властные руки, легко подхватывающие его тело, низкий утробный голос, прожигающий, не оставляющий места для неподчинения взгляд. Джин смог принять, что ему нравится чувствовать в себе… мужчину, что ему нравятся, когда над ним доминируют, нравится чувствовать себя слабым и послушным. Но принять то, что ему нравится чувствовать себя женственным, нравится, когда Намджун называет его такими грязными и постыдными словами — намного, намного сложнее и более смущающе. Джин сгорает от стыда, когда дрогнувшим голосом говорит очевидную провокацию: — А как… как ты будешь называть меня, Джуни? — Разве моя маленькая принцесса не знает, как папочка её обычно называет? — Намджун разве что не урчит от удовольствия, мягко опуская Джина прямо перед его трельяжем и обвивая большими руками тонкую талию, чтобы ослабшие ноги не подогнулись. Он влажно целует его в шею, рыкнув: — Моя жёнушка, любимая папочкина дырка. Развратная маленькая шлюшка, плачущая по моему члену. Или я не прав, Джинни? Скажи мне, кто ты. — Я… — Джин запинается, едва не плача: щеки горят так сильно, что ему становится жарко. Он сжимает в дрожащих пальцах милые красные ленточки, которые оставил прямо на столе, и аккуратно завязывает их бантиками на хвостиках, глядя на своё раскрасневшееся и безумно пошлое выражение лица. Джун чуть сжимает пальцы на его талии, напоминая, и Джин едва слышно шепчет: — Я твоя жёнушка. Твоя маленькая принцесса… п-папочка. Твоя любимая… любимая… д… д-дыр… д-ды… Джин запинается, судорожно сжимая в пальцах края кухонного передника, который не успел снять, и почти плачет от смущения — говорить такие слова для него слишком неловко. — Какая послушная девочка, — Джун нежно воркует, зарываясь носом ему куда-то в загривок и вызывая бабочки в животе, — с такими милыми хвостиками, в таком очаровательном передничке. Моя послушная жёнушка готова переодеться? Часто моргая, чтобы раньше времени не позволить сорваться непрошеным смущенным слезам, Джин кивает, совершенно не доверяя твёрдости своего голоса. Он чувствует, как завязочки подаренного когда-то Тэхёном фартука с ехидной надписью: «Самой лучшей мамочке~», неожиданно сильно ему полюбившегося, легко развязываются под влиянием ловких намджуновых пальцев. Фартук отлетает в сторону первым, но Джин не может сдвинуться или даже полноценно вздохнуть — он дышит часто, поверхностно и мелко — пока его продолжают раздевать. Намджун скользит ладонями по его стройным бокам, оглаживая их с неприкрытым удовольствием, играясь с его чувствительностью до тех пор, пока Джин не начинает совсем откровенно вздрагивать — только после этого футболка летит в сторону. Штаны он хочет снять сам, понимая, что просто не справится с тем, как Намджун будет трогать его бёдра, ласкать выпирающие косточки, а если опустится на колени и уткнётся лицом между… — Сокджин, — властный голос мужа заставляет его замереть — развязывающие завязочки на штанах пальчики Джина слегка вздрагивают. — Мы разве торопимся? — А разве нет? — Джин собирается со смелостью, чтобы мокро пройтись по губам языком и медленно повернуться к Намджуну лицом. Он подцепляет пальчиками край чужой футболки, до нечестного горячо обхватывающей накаченное красивое тело, и застенчиво бормочет: — Ты ведь хотел мне что-то подарить? А теперь только и д-делаешь, что… трогаешь. — Это уже мой подарок — наслаждаться тобой, — после этих смущающих слов Намджун опять целует его, пользуясь тем, что Джин всегда неосознанно обхватывает его руками за шею и виснет. Это преступно, быть таким удобным для объятий, поцелуев и удержания больших для всех остальных и очень маленьких в этих руках хёнов. Домашние штаны Намджун, как Джин и думал, снимает неспешно, оглаживая и сминая ладонями пухлую сочную попку. Он играется пальцами — то проскальзывает в узкую щелочку между ягодицами и поддразнивает дрожащую дырочку, то оглаживает ниже, под чувствительно поджавшимися яичками. Джин уверен, будь у него между ног киска — и с её мягкими чувствительными губами Джун игрался бы целую вечность, доводя до края и не отпуская. Впрочем, с членом он делает абсолютно так же. И даже когда одежда с тихим шуршанием оседает на пол, а Джин остается совсем голым — им сначала просто любуются. — Такой тоненький, — делать это молча, не комментируя каждое своё прикосновения и не доводя несчастного Джина до смущённого поскуливания Джун, кажется, просто физически не в состоянии, — хрупкий, нежный, — он проводит горячей ладонью в чувствительном местечке под коленкой, заставляя ноги подгибаться, — смущенный, — оглаживает пальцами порозовевшую пяточку, — чувствительный, — утыкается носом под пупком и шумно выдыхает, щекоча воздухом, — отзывчивый, — Джин не может молчать, когда его легко прикусывают за бочок, и тихонечко стонет, извиваясь в сильных руках. — Ты такой уязвимый для меня, Джин, моя драгоценность, мой нежный цветочек. Джин всхлипывает и прячется лицом в изгибе намджуновой шеи, утягивая его наверх. Это слишком, он слишком зависим, слишком подчинен — не потому что его подчинили, а потому что он хочет прогнуться под Намджуном, хочет отдать себя в его руки, хочет быть тем, кого разрушат, а после восстановят в новой совершенной форме. — Намджуни, пожалуйста, — Джин мягко тычется пухлыми губками в сильный изгиб крепкой шеи и глубоко втягивает дурманящий запах. Намджун не любит пользоваться парфюмами, но его собственный запах и без того потрясающий: свежий жасминовый чай и сандал мягко переплетаются с древесным гелем для душа. Джин утыкается в красивую шею лбом, пряча горящее лицо, и шепчет, скользнув ладошками по мощной широкой спине: — Милый… — Чего ты хочешь, сладость моя? — голос Намджуна тут же теряет свою лёгкую насмешливость и становится почти воркующим. Джин дрожит, когда большая ладонь нежно оглаживает его спину, успокаивая, и чувствует поцелуй в макушку. — Просто скажи мне. — Поцелуй меня, — Джин всё же приподнимает голову, смущённо опустив ресницы и, не удержавшись, бросает взгляд на чужие губы. Пухлые, мягкие и очень умелые, растянутые в до нечестного привлекательной ласковой улыбке. Он надувает собственные губки и просительно тянет: — Я хочу… поцелуй. — Ты хочешь поцелуй, маленький? — Намджун сощуривает глаза: Джин буквально слышит его умиление и это заставляет его смутиться. Не такой уж он и милый, между прочим. — А куда мой малыш хочет поцелуй? — С-сюда, — Джин медлит, покраснев, но всё же прижимает пальчик к губам. Намджун обращается к нему как невинному малышу, и это одновременно мило, неловко и немного… Немного возбуждающе. Он пытается отвлечься и снова робко просит: — Пожалуйста? Намджун издает негромкий мягкий смешок, прежде чем наклоняется к нему, нежно соединяя их губы, и Джин сладко выдыхает в поцелуй, зарываясь пальцами в густые мягкие волосы. Он жмётся к Джуну вплотную, к широкой упругой груди, и давит желание застонать, когда его затвердевшие напряжённые сосочки трутся о грубоватую ткань чужой одежды. Джин не хочет оставаться обнаженным в одиночестве, так он чувствует себя… Неправильно, в общем, он себя чувствует, так что просяще мычит в поцелуй и слегка тянет пальцами за футболку Джуна. Его руки перехватывают. — Нет, солнышко, — Джун ловит его пальчики в свои и подносит их к губам, прижимаясь в невесомом нежном поцелуе, — чуть позже. Сейчас нам надо тебя… украсить. Джин непонимающе хлопает ресницами, но послушно останавливает попытки раздеть в ответ. Намджун оставляет его стоять голым посреди их спальни, а сам торопливо идет к шкафу с одеждой и достает небольшой свёрток. В комнате не холодно, даже немного жарко — из-за согревающего возбуждения, и Джина даже не тянет прикрыться в смущении. Впрочем, бесстыдно раскрыться подобно порнозвезде, залезть на стол и развести ноги ему тоже совершенно не хочется. Так что он просто стоит, неловко обхватив себя руками за талию, и ждет, когда Джун осторожно, стараясь не порвать, раскроет подарок. — Что это? — он все-таки спрашивает, не в силах удержаться, и переминается с ноги на ногу. — Одежда? — Белье, — Намджун дёргает уголками губ, — я заказал его несколько недель назад, но теперь меня не отпускает мысль о том, как оно будет выглядеть на тебе, — он бросает быстрый взгляд на голову, — с этими хвостиками. Ты не против? Не против. Джин точно, совершенно однозначно за, но его язык прилипает к нёбу и никак не хочет оторваться от него, чтобы можно было озвучить правильный ответ. Он краснеет и его голова сама по себе смущенно опускается — видно, что сейчас у него горят не только ушки, но и самые нежные места: румянец разливается на груди, доходя до самых сосков, на плечах и ключицах и, конечно же, на коленках и на локтях. Его золотистая кожа сладко краснеет, принимая приятный, тёплый бронзовый оттенок. — Ты покраснел, — Намджун звучит до крайности довольно и хищно, плавно подходит ближе, сжимая в руках тоненькое белье, — и ты будешь очаровательно смотреться в этом, принцесса. Белье словно состоит из одних завязочек — белое и невесомое, с милыми бантиками. Если, когда, Джин его наденет, с этими хвостиками он точно будет похож на школьницу из фильмов неприличного содержания. Смущенный, прикрывающийся в неловкости — когда как голым он способен стоять более менее спокойно — в невинном белом цвете… Намджун точно сравнит его с непорочным ангелочком. Джин тянется к подарку, желая побыстрее покончить со смущающим наблюдением, но. — Нет-нет, — Намджун улыбается, и эта спокойная, непривычно мягкая улыбка не сулит ничего хорошего, — я ведь уже говорил, Джин, я упакую свой подарочек сам. — Ты иногда такой совершенно… невыносимый, Ким Намджун! — Джин прикрывает красное лицо ладонью, прерывисто выдохнув, и стыдливо бормочет: — Мне… сесть? Или повернуться? — Стой так, — Джун довольно урчит, едва ли облизываясь, как сытый кот, и медленно опускается перед ним на колени. И, о-о-о, теперь Джин полностью понимает чужой замысел — у него, кажется, краснеют все оставшиеся участки кожи, когда ему приходится по-девчачьи опереться ладонями о плечи Намджуна, чтобы приподнять по очереди дрожащие ножки и просунуть их в милые белые трусики. Джун нежно целует его в коленку, и жарко шепчет: — Вот так, принцесса. Он натягивает их края большими пальцами и медленно, практически издевательски медленно тянет выше, поднимая от тонких щиколоток к круглым коленям, выше, по подрагивающим сочным бедрам, пока не доходит до упора. Джин едва не всхлипывает, когда Джун осторожно прячет его ну, не то чтобы большой, красный от возбуждения подрагивающий член в милых маленьких трусиках, поправляет маленькие бантики и ленточки и ласково гладит по попе, проверяя, чтобы все хорошо село. Боже. Чем они занимаются? — Покрутись, куколка, — Намджун нежно похлопывает его по бедру, и Джин, гораздо более смущённый, чем был полностью обнаженным, осторожно поворачивается. Ему в голову приходит очень стыдная и очень глупая идея, но он почему-то не может удержаться и слегка крутит попкой из стороны в сторону. Он слышит приятный, негромкий смех Намджуна и ласковый голос: — Да, именно. Джин оглядывается через плечо, застенчиво улыбнувшись, и распахивает глаза, когда видит у Джуна в руках ещё кое-что. Он ведь не собирается… Не собирается… — Он должен тебе пойти, правда, Джинни? Твои милые маленькие сосочки выглядят такими возбужденными, — Намджун хищно усмехается, и Джин всё-таки всхлипывает, когда муж надевает на него лиф, больше похожий на купальник: два крохотных треугольничка на завязках, едва прикрывающих соски и подчеркивающих подкаченную (не такую, как у Намджуна, но вполне себе приличную, между прочим) грудь. — Ав-в-в. — Намджун! — Джин предательски высоко взвизгивает и прикрывает грудь ладошками, краснея и смущаясь ещё сильнее. Он не девочка, он не должен так волноваться о том, о том… О том, насколько пошло выглядит в таком миниатюрном белье, не скрывающем, а лишь подчёркивающем самое развратное, таким крохотным, что его небольшой член едва вмещается и все равно пачкает смазкой край трусиков. Джин не должен — он мужчина, в конце-концов, он всемирный красавец, полностью уверенный в своей привлекательности, но он всё равно смущается. Хныча, Джин отворачивается от Намджуна и прячет лицо в ладошках. Мысленно он пытается успокоиться и выровнять дыхание. Это все лишь ткань, убеждает он себя, всего лишь небольшие кусочки, добавляющие ему невинной сексуальности. Сокджин стонет и сгибается, утыкаясь Намджуну в грудь. Он зарывается лицом между ними, чувствуя себя в безопасности — упругие и прочные мышцы защищают его от него самого. — Детка… — Джун осторожно подцепляет его за подбородок и приподнимает лицо. Его голос звучит очень мягко, когда он нежно чмокает его в губы, целует в шею и проводит кончиками пальцев по талии. — Детка, если тебе некомфортно… — Мне стыдно, — Джин обрывает его на полуслове. Он дергает носиком, шмыгая, и собирается с мыслями. — Мне стыдно, потому что… потому что мне нравится. Джин подцепляет пальчиками аккуратные бантики на трусиках, трогает завязочки на лифе, ловит длинные кончики ленточек на волосах и признает, что ему нравится быть таким. Он озвучивает это про себя: «мне нравится быть куколкой». Нежные, поддерживающие руки Намджуна помогают ему успокоиться окончательно. Джин чувствует, что огонь румянца всё ещё не сходит до конца, но, по крайней мере, он может перестать дрожать и прямо посмотреть на Джуна. — Тебе нечего стыдиться, — вместе со словами, его утешают и прикосновения: к груди, к животику, мягкие поцелуи, покрывающие красивые сочные бёдра. Намджун опускается перед ним на колени, смотрит снизу-вверх и говорит практически с обожанием: — Ты такой идеальный, Джин. Намджун нежно обхватывает его ножку и закидывает себе на плечо, утыкаясь носом в мягкое бедро и шумно вдыхая. Он целует плавные изгибы мышц, покусывает кожу и оставляет засосы — тут можно, тут увидят только они вдвоем. Джун ведет широкими ладонями по заднице, бесцеремонно подцепляя пальцами тонкую полосочку трусиков и слегка натягивает её — Джин чувствует, как треугольничек ткани на его яичках подтягивается, и это заставляет его дрожать и сильнее вцепиться в намджуновы плечи: — Джуни… — Наденем чулочки? — Намджун на время прекращает свои преступные поползновения, отпуская трусики и бережно их расправляя. — Всё… всё, что ты захочешь, — Джин застенчиво бормочет, нежно поглаживая пальчиками чужую щеку, острую скулу и задевая краешек пухлых губ. Он коротко взвизгивает, когда довольно заурчавший Джун поднимается на ноги, одним движением подхватив его под бёдра. Намджун поднимает его с такой лёгкостью, что Джин чувствует, как что-то ёкает внизу живота и едва сдерживает скулёж: — Джуни! — Тебе так нравится, когда я поднимаю тебя на руки? — Джун усмехается, нежно чмокнув его в разрумянившуюся горячую щёку и осторожно усаживает машинально сжавшего коленки Джина на стол. Он издает короткий смешок и ласково гладит упругое, безупречно гладкое, без единого волоска, бедро, мягко протянув: — Раздвинь для меня ножки, Джин. Сокджин краснеет — эта фраза почему-то кажется ему до безумия развратной — опирается ладонями о стол и медленно, так чертовски бесстыдно разводит задрожавшие ноги, словно… словно предлагая себя. Приятно чувствующееся на теле, очевидно дорогое (Джун другое просто не купил бы) бельё, хищный оскал Намджуна, его горячие большие ладони, скользнувшие от колен и выше, и поблёскивающий на запястье платиновый ролекс только поддерживает ассоциацию — на мгновение Джин чувствует себя дорогой эскортницей. Это заставляет его захныкать. Но когда Намджун снова медленно опускается перед ним на колени, вытаскивая пару белых чулков с милыми бантиками у самого края — вот тогда ножки Джина начинают дрожать по-настоящему. Он сам не знает, почему его это всё так сильно заводит — честное слово, Джун даже не раздевает его, а с точностью до наоборот, но возбужденный член болезненно тычется мокрой головкой в край трусиков, и Джин ёрзает. — Тише, куколка, я позабочусь о тебе, — Джун урчит и надевает на его правую ногу чулок — медленно подтягивая и очевидно смакуя. Когда чулок оказывается полностью надет, Намджун слегка оттягивает его край, заставляя сочно шлёпнуть мягкое бедро, и бережно расправляет красивый шёлковый бантик. Джин замечает на самом краю золотисто поблёскивающие буквы и слегка щурится, чтобы разглядеть… Ну кто бы сомневался. Комплект «Carine Gilson», да ещё и заказной. Чёрт возьми, Намджуна. — Как тебе хочется? — Джун с удобством устраивается между разведённых ножек, и бесцеремонно кладет ладони на сочные красивые бёдра, сминая и поглаживая их. — Чтобы я отодвинул трусики и взял тебя так, в белье? Лицом к лицу, или сзади, чтобы я мог прихватить тебя зубами за холку, как маленькую сучку, — Джин звучно дрожаще стонет, сжимаясь от удовольствия от одной только мысли об этом, а Намджун даже и не думает останавливаться: — Или, может быть, оседлаешь меня? Сначала бедро, покажешь, как будешь прыгать на моем члене, будешь елозить по нему своей щёлкой, пачкая мои штаны, а потом оттолкнешь меня на кровать, — Джун понижает свой итак низкий голос до совсем уж грешной хрипотцы, — перекинешь эту очаровательную ножку, — он слегка оттягивает край чулка, чтобы тот снова шлёпнул по нежной коже, — через мои бёдра и оседлаешь, покажешь мне, как сильно твоя маленькая тугая дырочка жаждет моего внимания и моего члена. Чего ты хочешь, жёнушка? Твой муж всё исполнит. Сокджин крупно дрожит, тщетно пытаясь свести коленки и сжать бёдра, чтобы хотя бы немного уменьшить пульсирующее возбуждение, заставляющее его маленький член болезненно ныть, но Джун ему не позволяет. Он продолжает шептать на ушко развратные предложения, одно пошлее другого, продолжает мять его ножки, сжимает талию, срывая с красивых губ вместе со стоном судорожный вздох. Намджун целует его под челюстью, прикусывает острые ключицы, стараясь не оставлять следов, и игриво оттягивает зубами тонкую завязочку лифа. — Всё, — Джин едва слышно выдыхает дрожащим и слабым голосом, — я хочу всё, Джуни. — Скажи это, — Намджун покрывает его лицо мелкими невесомыми поцелуями, такими нежными на фоне ошеломляющего возбуждения, — скажи так, чтобы я сейчас же взял тебя на этом столе. Но глубокий жадный поцелуй не дает Джину попросить так, чтобы у Джуна сорвало крышу. Они целуются мокро, сминая губы друг друга и путаясь жадными языками. За столько проведённых вместе лет все нежные места уже давно изучены, все чувствительные точки выучены — Джин цепляется пальчиками за широкие плечи, ведет по вздутым от напряжения мышцам, пробираясь под край домашней футболки. Дёрнув пару раз, он показывает, что хочет снять лишнее как можно быстрее. Намджун срывает с себя футболку одной рукой, привычно хватая ткань сзади между лопаток — это подстегивает Джина сильнее, чем он может контролировать. Дрожь предвкушения проскальзывает по всему телу, и он тянет Джуна на себя, схватив за шею, а ногами, цепляя пальцами ног край штанов, стягивает их вниз. — Сначала на столе, — Джин судорожно скользит короткими ноготками по чужой спине, наверняка оставляя следы, но Джун совершенно не обращает на это внимания. — Возьми меня, Намджун, трахни мою дырочку. Джин ёрзает, красиво изгибаясь, слегка сводит лопатки, приподнимая грудь, и тщательно отгоняет от себя мысли о том, что выглядит, как хвастающаяся новым бельём малышка. Он судорожно сглатывает, скользнув жадным взглядом по мускулистому обнаженному торсу Джуна — хочется прижаться к нему губами, оставить вереницу засосов, следов от зубов и поцелуев, чтобы показать: это совершенство занято, оно принадлежит Джину и никуда, чёрт возьми, от него не денется, но он не может. Объяснить это будет слишком сложно — Джун постоянно светит торсом перед стаффом и в спортзале, и при мысли об этом Джин ревниво выдыхает: да, он прекрасно видит все эти восхищённые облизывающие взгляды, томные вдохи и будто бы случайные прикосновения. На мгновение ему даже хочется всё-таки привести своё желание в жизнь, потому что за-ня-то, мать вашу. Горячо вспыхнувшая ревность снижает градус его смущения, поэтому Джин откидывает голову, демонстрируя красивый изгиб изящной шеи, запрокидывает одну руку, игриво потрогав себя за кончики маленьких хвостиков, и пошло разводит ноги. Второй ладошкой он кокетливо оправляет сбившийся лиф белья, чуть оттягивает его, позволяя возбужденному соску соблазнительно показаться, и сразу же прикрывает обратно, скользнув пальчиками вниз, вдоль живота. Хотя он не может похвастаться таким же графичным рельефом, как Джун или Чонгук, его живот вполне подтянутый и симпатичный, а талия тоненькая — Джин качает бёдрами и сладко, томно тянет, добавив в свой голос игривой сладости (он определённо пожалеет об этом, когда возбуждение спадёт). — Ах, Намджуни… Твоя милая жёнушка так нуждается во внимании своего любимого мужа… — Джун судорожно сглатывает, замерев, и Джин сладко-сладко хлопает ресницами, слегка надув пухлые губы. Он тянется пальчиками ещё ниже, начиная нежно массировать головку своего члена сквозь тонкую ткань, а затем и вовсе скользит ими под напряжённые яички, к дырочке, и высоко призывно стонет. Он не позволяет себе задуматься, прежде чем слова соскальзывают с его языка: — Её мокрая киска так сильно пульсирует в ожидании большого члена… Так жестоко мучить её ожиданием, ми-лый~ Намджун рычит. Джин успевает только тоненько взвизгнуть, когда его осторожно, но довольно бесцеремонно толкают на спину, а ноги задирают достаточно высоко, чтобы его дырочка оказалась аккурат напротив чужого рта. Трусики с него не снимают — лишь слегка отодвигают в сторону, ровно настолько, чтобы показалась жадная пульсирующая дырочка, и набрасываются на неё с жадным утробным урчанием. Джин не особо любит, когда его вылизывают часами, как, он знает, тот же Чимини, но этот момент, мгновение, когда влажный сильный язык скользит по щёлке промежности в первый раз, обильно смазывая её горячей вязкой слюной, а затем бесцеремонно взвинчивается внутрь умелым единым толчком. Этот момент Джин обожает. Джун лижет его умело и быстро: Джин эластичный и податливый, хоть и не такой, как Чимин — этот малыш готов принять в себя член почти без подготовки, только и делай, что лей побольше смазки. Горячий, ловкий язык сводит с ума — Джин не знает, насколько хорош язык Юнги, о котором Чимин щебечет при любом удобном случае, но его муж лижет настолько же потрясающе, насколько читает, и Джину этого более чем достаточно. А затем к языку и вовсе добавляются крупные, длинные и грубоватые пальцы, скользкие от любимой Джином охлаждающей смазки — нет ничего идеальнее её сочетания с обжигающе горячим членом внутри. Джин высоко сбивчиво поскуливает, удобнее устраивая ножки на широких плечах, словно только для того и созданных, и двигается в такт, периодически непроизвольно зажимая между мягкими бёдрами чужую голову — язык Намджуна двигается по кругу между раздвинутых ножницами пальцев, пока те методично трахают его внутри. — Джун-и, милый, давай же, возьми, ах, да-да-да… — Джин зарывается пальцами в короткие пряди Намджуна — он выглядит чертовски горячим и привлекательным с этой причёской, но единственное, что Джину в ней абсолютно не нравится, так это, что ему не за что подержаться. Впрочем, это не мешает ему притянуть неохотно оторвавшегося от его дырки Намджуна к себе для очередного поцелуя. Он любит, чтобы в момент проникновения в нём был не только член мужа, но и его язык — во рту. Джин сладко постанывает, слизывая с чужого языка привкус собственной смазки, и переплетается с ним, чувствуя, как круглая, сочная и горячая головка крупного члена трется о нежное местечко сразу у него под яичками, прежде чем скользнуть внутрь. Намджун проникает в него плавно, до гулкого, пошлого шлепка кожи о кожу и сразу же берет жесткий, но ровный темп. Он вбивается в Джина размеренно, крепко удерживая за бёдра, до явных синяков — тут не увидит никто лишний, а стафф прекрасно знает, насколько же нежная у него кожа и как легко на ней остаются синяки даже от легкого соприкосновения с уголком стола. — Да, милый, Джуни, да, — Джин стонет на каждый сильный толчок, крепко удерживаясь за широкие плечи, — не надо быстрее, п-пожалуйста, давай так, так, как ты танцуешь ту, ах, ту хореографию, ах, как её… — Моя милая жёнушка настолько довольна тем, как её трахает муж, что даже не может вспомнить название Baepsae? — низкий, поразительно ровный для человека, который так трахается, голос Намджуна буквально сочится самодовольством, но Джину плевать — он пристраивается под идеальный темп внутри себя, выгибается в пояснице, чтобы угол проникновения был особенно удачным, и начинает подмахивать. Они сцепляются руками. Намджун перехватывает его чуть выше локтя, а сам Джин тщетно пытается обхватить ладошками предплечья, но они такие огромные, что не получается. Это заставляет его хныкать от осознания, насколько же Джун огромен, насколько силен, что трахает его, буквально натягивая на свой член. — Ты, т-ты… — Джин всхлипывает, судорожно хватая губками воздух, и слегка сжимает пальчики. Мышцы под ними литые, напряжённые и твёрдые, плавно перекатывающиеся при малейшем движении, и он скулит: — Такой большой, м-м… В-везде- — Это ты маленький, солнышко, — Джун прижимается губами к его щеке, сцеловывая невольно скользнувшие от удовольствия слёзы. Одну руку он кладет Джину на талию, крепко сжимая, и хрипло выдыхает: — Такая тоненькая талия, такие стройные ножки. И маленькая узкая дырочка, созданная для моего члена. Мой маленький хён. — Я н-не… не маленький! — Джин всхлипывает, слегка розовея, и слабо сжимает пальчики. Размеренные толчки буквально вытряхивают из его головы остатки мыслей, и ему действительно приходится прикладывать усилия, чтобы хоть что-нибудь сказать. — Я ниже тебя всего на… на. н-на-а! Мнх, н-на полголовы! И я с-старше! — И гораздо изящнее, — Намджун урчит от удовольствия, сладко выцеловывая беспомощно подставленную ему красивую шею. Высокий голос Джина срывается на совсем тонкие судорожные поскуливания, и тем утробнее, тем глубже на их фоне звучит низкий голос Джуна: — Я могу обхватить твою шею одной ладонью, как и твои запястья. И твой хорошенький маленький член, да, солнышко? Разве он не меньше почти в два раза? — Он тоже н-не м-маленький! — Джин хныкает, чувствуя, как тот самый член судорожно подёргивается на каждое развратное слово, произнесенное греховным голосом Намджуна. — Т-тринадцать это в-вполне средний, я… Я н-не виноват, что у тебя он огромный… — Ты так сладко запинаешься, — Намджун щекотно смеется ему куда-то в шею, оставляя нежные поцелуи и покусывая тонкую кожу — не сильно, так, чтобы не оставить следы. В таком месте они будут слишком говорящими. — Неужели мой член делает тебе так хорошо, что ты не можешь нормально говорить? — Какой же ты п-пошляк, Джуна! — Джин высоко всхлипывает, давя желание прикрыть ладошкой лицо. — Я просто констатирую факты, — голос Намджуна глубокий и вибрирующий, он отдает той самой низкой хрипотцой, которая обычно появляется перед тем, как он готов кончить. Его толчки становятся мощнее и грубее, с сочной отдачей яиц по коже, а хватка на теле крепче — Джин изгибается, скулит на одной ноте, а его маленькие пальчики на стопах поджимаются так, что ноги чуть не сводит. — Джун-и, ах, я с-совсем, ах, скоро, — Джин чувствует, как его голова безвольно мотается в такт толчков внутри, но совершенно не может её держать ровно. Тоненькие полосочки белья впиваются в кожу, наверняка оставляя после себя красный след, а головку члена, ровно по центру, там, где маленькая щелочка, обхватывает край трусиков. В момент прямо перед оргазмом Джин чувствует, как ленточки в его волосах шуршат, как низко и хрипло рычит Намджун, как скрипит под ними крепкий, сделанный на заказ стол — он услышал бы и шум несуществующей воды, но в ушах всё громче начинает биться пульс. Это вытесняет все лишние звуки, пока не остаётся лишь приятный высокий звон. Джин опадает на стол, даже не замечая, как оглушительное удовольствие оргазма накрывает его целиком. В голове пусто, словно после удара звуковой волны на концерте — ощущения очень похожи. Намджун ещё делает последние толчки в его обмякшем расслабленном теле и вместо боли это отдается внутри приятным чувством наполненности. — В меня, Джуни, кончи в меня, — Джин лепечет практически бессвязно. Он более чем уверен, что просить о таком нет необходимости — Джун никогда не упускает такого шанса — но он знает, как сильно мужа возбуждают такие отчаянные просьбы, — и не выходи, ладно? Намджун согласно низко мычит, не отвечая и толкается в последний раз. По его телу тоже проходится дрожь — не такая тоненькая и сладкая, как у самого Джина, более крупная и резкая, а толстый член дергается, наполняя тугую дырку потоком горячей, густой спермы, перебившей весь охлаждающий эффект от смазки. Джин пытается собраться с силами и хоть как-то приласкать Джуна в благодарность, он пытается поднять ладошку и провести хотя бы по плечу, но рука не слушается. — Т-ш-ш-ш, маленький, — Намджун, естественно, замечает это и целует его в шею, собирая губами невольно выступившие капельки пота и ласково урчит: — лежи. То, что ты почти отключился, самая лучшая для меня похвала. Мягкие, такие нежные и сейчас совершенно точно не разрушающие, большие ладони Намджуна гладят его талию, спускаясь подушечками пальцев до самого позвоночника, до сладких венериных ямочек. Они массируют поясницу, разгоняя онемение. И вместе с тем, как Джину становится всё легче дышать, он чувствует, что почти готов ко второму раунду. — Джуни, я хочу… хочу попрыгать на тебе, — Джин перехватывает ладошками большие ладони Намджуна и слегка прищуривается, смаргивая с ресниц выступившие слёзы. Он смущённо просит: — Отнесёшь меня на кровать? — С удовольствием, солнышко, — Джун мягко улыбается, нежно поцеловав Джина в лоб, и легко поднимает его на руки, перехватывая под коленями, как невесту. Джин издает короткий довольный звук, слабо хватаясь за него пальчиками, и кладет голову на удобное широкое плечо, слегка краснея от нежности. Джун мягко несёт его до большой двуспальной кровати, застеленной мягким бельём, и осторожно укладывается на неё спиной, буквально утопая в подушках. Хихикающего Джина он усаживает на свои крепкие мускулистые бёдра и сам невольно улыбается, глядя на сладкую разрумянившуюся мордашку. Милые хвостики Джина растрепались и слегка съехали, поэтому Джун осторожно тянет бантики, развязывая их и позволяя прядкам обмякнуть. Джин едва не урчит, подставляя макушку под его ладонь, и Намджун ласково гладит его по мягким волосам, задевая большим пальцем горячие щечки. — Я так люблю тебя, — Джин нежно шепчет, обвивая своими пальчиками большую ладонь Джуна и наклоняется, уперевшись свободной ладошкой о его грудь, чтобы ласково чмокнуть губы мужа. Он сладко хихикает прямо в них между короткими сладкими поцелуями: — Люблю-люблю-люблю, так люблю тебя! — Я люблю тебя ещё сильнее, — Джун мягко смеется, обхватывая лицо Джина ладонями и покрывает его лицо поцелуями: прижимается губами к пухлым губкам, к мягким щечкам, красивому кончику острого носика, к переносице и ко лбу. — Мой Джин, любовь моя, моё сокровенное сокровище. Джин растроганно мычит и прижимается к груди Намджуна своей: ему так нравится прижиматься вот так, слегка потираясь чувствительной грудью через нежную ткань дорогого белья, но это напоминает ему о другой мысли. Он слегка застенчиво шепчет: — Но Джуни, насчёт этого белья… Это ведь очень дорого, тебе не стоило… Спасибо. — Ты стоишь дороже, — Намджун мягко, бархатно смеется — Джин чувствует, глубокий звук резонирует в его груди — и нежно гладит его бедро, — деньги нужны для того чтобы тратить их на любимых. Я тебя люблю — я трачу. Все просто, малыш. Слова, произнесенные приятно низким, ещё более хриплым, чем обычно, голосом, растекаются по груди теплом. Джин, пользуясь тем, что он сверху, нависает, опираясь ладонями по обе стороны от джуновой головы и тянется с поцелуями. Его тело остывает, а ранее приятная горячая сперма теперь засыхает и тянет нежную кожу. Он знает, что это не на долго, но все равно морщится в поцелуе и тут же ловит утешительные поглаживания на пояснице. — Устал? — Намджун продолжает гладить его нежными, массирующими движениями — поясницу, талию, скользит пальцами меж лопаток и доходит до шеи. Джин опускает голову, подставляясь под ласковые прикосновения и чуть ли не мурчит. — Тебя помыть? — Потом, — Джин невнятно фыркает и пытается сбить Намджуна с мысли поцелуями. Он проходится ловким ласковым язычком по сильной шее, с наслаждением обхватывая губами выступающие вздутые вены. Он слегка покусывает медовую кожу, стараясь не оставлять длительных меток и наслаждаясь солоноватым вкусом — Джин вдыхает густой, дурманящий запах и ёрзает на мощных мускулистых бёдрах, поскуливая от удовольствия. — Хочу облизать тебя и съесть. — Eatjin? Надеюсь, до каннибализма ты не опустишься, — Намджун ухмыляется, мягко поглаживая его по волосам, задевает прядки, невольно собирая их в форму хвостиков, и спрашивает: — Я могу завязать их опять?.. Джин нечленораздельно одобрительно мычит, и спускается поцелуями на мощную грудную клетку Намджуна, не в силах оторваться. Он скользит языком по упругим вздутым мышцам, невольно напрягшимися под его ртом и становящимися совсем каменными, скользит по маленьким ореолам сосков, не удержавшись и прикусив один из них — Джун не реагирует, они у него совершенно не чувствительные, но невозможно устоять от соблазна взять твёрдую бусинку в рот и пососать. Постепенно спускаясь вниз по кубикам пресса, он пытается прихватить губами кожу, но нет — это просто литая доска без капельки жира и пухлости, даже завидно становится. Джин хнычет от удовольствия, невольно поджимая собственный животик, и с каждым поцелуем подбирается все ближе к паху, всё же не удержавшись и оставив несколько засосов прямо у выступающих косых мышц. Член Намджуна ещё не встал полноценно, но уже начал наливаться кровью, увеличиваясь в размерах — даже так он все ещё достаточно толстый и крупный, с шелковистой бархатной головкой. Джин берет её в рот, посасывает, водит языком по изгибам — ему нравится чувствовать, как в его рту член увеличивается в размерах, стремясь толкнуться глубже в глотку. Застыв на месте, Намджун начинает перебирать его волосы, чтобы собрать хоть и кривоватые, но всё ещё совершенно очаровательные хвостики. Джин высовывает розовый мягкий язычок и застенчиво смотрит на Намджуна из-под ресниц, позволяя пошло пошлёпать по нему тяжёлой большой головкой. Краска постепенно снова заливает его лицо, когда он чувствует, как волосы стягиваются в милые хвостики, и негромко робко шепчет: — Муж хочет, чтобы его жёнушка о… об-бслужила его член? — он чувствует, как большой член Намджуна вздрагивает, почти шлёпнув его по щеке, и только осознание того, как эти грязные слова действуют на самого Джуна позволяют Джину с трудом преодолеть смущение. — Он выберет ротик или… киску? Намджун практически рычит, глядя на него мгновенно почерневшими от возбуждения глазами — он крепко стискивает зубы и из-за этого у него на скулах выступают желваки. Джин непроизвольно сглатывает, чувствуя, как его собственный член сладко дергается в ответ на это. Джина так чертовски заводит, когда Джун сдерживает свою злость или своё возбуждение, но его эмоции отражаются в его глазах или сильнее сжавшихся крепких пальцах. — Моя маленькая жёнушка такая развратная, — Намджун гортанно рокочет, вальяжно поглаживая его по красной плюшевой щёчке, и Джин чувствует, как по всему его телу от этого проходит крупная дрожь. Джун всегда распространяет вокруг себя незримую властную ауру, но такой — доведённый до возбуждения, распаленный и раздразненный, он становится по-особенному привлекательным. Джин практически скулит, когда Намджун пошлепывает его по щеке. — Обслужишь мой член всеми своими дырками, м? Малышка, кажется, хотела на мне попрыгать? — Папочка поможет своей малышке? — Джин прижимает одну ладошку к лицу, стыдясь. У него снова начинают гореть уши, но он старается поддержать развратный разговор изо всех сил. Он чувствует, как его небольшой твёрдый член, упирающийся в влажные от спермы трусики, болезненно пульсирует от возбуждения, и издает короткое хныканье. Вся эта ужасная пошлость возбуждает его до нечестного сильно, но он все же решается едва слышно пробормотать: — Пожалуйста, возьми… возьми мой ротик. Намджун стонет — это похоже одновременно и на звук полный отчаянья, словно он не готов принимать такого пошлого и поддерживающего грязные разговорчики Джина, и на звук полный предвкушения. Его рука зарывается в мягкие шелковистые волосы, массирует макушку и подталкивает к головке, мягко и не так непреклонно властно, как могла бы, так, как иногда, совсем глубоко внутри Джину действительно хочется. Широко открыв ротик, он высовывает самый кончик язычка, невероятно смущаясь. Не вовремя вспоминается Тэхён и его «сэмпай», которое тот выстанывал после концерта в Японии так громко, что слышали, наверное, этажом ниже. Говорить такого рода пошлости Джин не готов, и вместо этого он молча обхватывает губками налившуюся красным головку. На вкус она идеально соленая, с остаточным привкусом отдающей прохладой смазки — сосать её одно удовольствие. Джин насаживается всё глубже и глубже, раньше, чем Намджун успевает нагнуть его рукой, придавить и вжать в основание члена. — Т-тр-рахни меня в рот, — Джин на мгновение снимается с толстого ствола, умоляюще заламывая брови, и застенчиво просит: — пож-жалуйста… Он правда хочет сказать «оппа» или «сэмпай», но это кажется ему таким неуместным — имя Намджуна заводит его куда больше, чем разного рода словечки и обращения. Не считая «папочки», и «мужа», конечно, эти обращения у них пользуются популярностью и вне постели. — Джуни… Хватка чужих пальцев в его волосах крепчает и Джин чувствует, как милые хвостики в очередной раз сползают и рассыпаются, а спавшая на плечо ленточка только подтверждает, что его прическа в который раз разрушена. Он тоже хочет быть этой ленточкой — сползти на кровать, едва дышать и просто лежать, позволяя делать с собой всё что угодно. Намджун умело пристраивается к его послушно приоткрытому рту и делает пробное движение бёдрами, приноравливаясь, чтобы не повредить натренированное, но всё ещё нежное горло. Поймав оптимально удобный для них обоих угол, он слегка меняет позу, сгибая левую ногу в колене, и начинает толкаться уже всерьёз. Джин расслабляется. Он доверяет Джуну, отдается его власти и наслаждается тем, как плавно член скользит в его горло, касается головкой ребристого неба, упругой задней стеночки и даже там — еще немного проскальзывает внутрь. Джин медленно моргает, чувствуя на кончиках ресниц невольно выступившую влагу, но отказываться от представшего перед глазами зрелища и закрывать глаза не торопится. Мышцы на литом джуновом прессе плавно сокращаются с каждым сильным толчком — это заводит Джина до разъезжающихся ног и проходящей вдоль позвоночника крупной дрожи. Его прошивает от того, сколько же на самом деле силы прячется под этой тугой золотистой кожей приятного, медово-песочного оттенка, сколько власти на самом деле Джун держит в своих руках. И все его, все принадлежит ему без остатка. Джин невнятно всхлипывает от возбуждения и тянется дрожащими пальчиками между своих разведённых ног, чтобы судорожно сжать себя сквозь тонкую, влажную ткань дорогого белья. Его разработанная, мокрая и переполненная спермой дырочка сладко пульсирует, сжимаясь, в ответ на каждый грубый толчок толстого члена. Он старательно сглатывает, сжимает губки потуже, чтобы принести Джуну больше удовольствия, чтобы быть для него послушным и услужливым, и как можно незаметнее тянется ручкой чуть дальше. Джин сладко постанывает, сглатывает, заставляя Джуна невнятно прошипеть ругательство сквозь зубы, и осторожно оттягивает перемычку своих трусиков. Дырочка моментально нетерпеливо сжимается, и он мягко надавливает на неё самыми подушечками, сгорая от возбуждения и проникая на самые первые фаланги. Джин правда пытается делать все очень тихонечко, пытается не попасться на таком смущающем, развратном движении, но у него не получается, потому что Намджун низко рокочет: — Моя девочка хочет поиграть со своей дырочкой? — он сжимает милые растрепавшиеся хвостики чуть грубее, заставляя Джина издать скулящий приглушённый звук, и толкается по самое основание. Джин закатывает глаза, сводит стыдливо коленки и, не удержавшись, пропихивает в дырочку сразу два пальчика — ощущение желания, невозможной пустоты и возбуждения слишком сильное, чтобы он мог с собой справиться. Намджун оглаживает большим пальцем плотно растянутые вокруг его члена пухлые губы: — Может, в следующий раз мне стоит подарить тебе резиновый член, Джин? Большой, толстый и твёрдый, который так любит твоя жадная дырка, чтобы ты мог скакать на нём часами, пока меня нет рядом, как маленькая развратная шлюшка-жена. Чтобы держал внутри даже когда сосешь мне, м? Чтобы тебе было чем занять хорошенький ротик, пока твой муж трахает твою милую попочку? Джин давится жалобными всхлипами, отчаянно ёрзая, сводя колени и двигая пальчиками. Слова Намджуна заставляют горячую волну стыда прокатиться по всему его телу, но он не может остановиться, трахая свою дырочку, как бы не старался, и по его щекам начинают катиться крупные слёзки. — Тебе, наверное, так неудобно трахать себя пальчиками, да? — глубокий голос звучит с легкой насмешливой хрипотцой. Джин смотрит из-под слипшихся ресниц на красивый изгиб крупной шеи, на то, как дергается намджунов отчётливо очерченный кадык, как слипшиеся прядки волос закрывают его лоб и кончики неприятно попадают в глаза. Но Намджун держит Джина, трахает его в рот, и он совершенно точно не может убрать мешающуюся чёлку. Джин с сожалением вынимает из себя пальцы, всхлипывая от ощущения полнейшей пустоты — хоть и немного, но они давали ему чувство слабой приятной наполненности, чувство, что о его дырочке позаботятся, его наполнят и даже переполняет — и тянется ладошкой к лицу Джуна. Но достать он может только до подбородка. — Что такое, детка? — Намджун моментально выскальзывает из податливо сокращающегося влажного ротика и трепетно обхватывает раскрасневшуюся мордашку двумя ладонями, обеспокоено хмурясь. — Я сделал тебе больно? — Нет-нет, — горло немного саднит из-за трения, но Джин все равно расстроенно скулит, когда окончательно лишается чувства заполненности, — просто твои волосы… — теперь Джин может слегка приподняться, чтобы свободно запустить пальцы в короткие прядки чужих волос и с наслаждением зачесать их назад. — Они тебе явно мешали. — Джин, ты… ты такой, — Намджун непроизвольно качает головой, мягко рассмеявшись, и нежно спрашивает: — оседлаешь меня? Джин с энтузиазмом кивает, но Намджун не дает толкнуть себя на кровать — он легко откидывается и падает сам, запрокидывая руки за голову. Его крупные мышцы на руках машинально напрягаются, рельефно выделяясь, и Джин облизывается, глядя на то, какие же огромные у него… банки. Точнее и не сказать — такие плечи так просто не осознать, не объять и не потрогать даже: может, и двух ладоней не хватит чтобы обхватить. Джин привык к тому, что у него всегда были широкие плечи на фоне остальных, но в последнее время Намджун легко его обходил и в высоту, и в ширину, и Джин сам не понимал, почему это действует на него так… сильно. Он действует заторможено, продолжая залипать на такого расслабленного и одновременно напряженного Джуна: как он лежит, смотрит из-под полуопущенных ресниц с насмешкой и любовью в глазах одновременно. Его взгляд блуждает по джиновому телу и явно обласкивает каждый дюйм чужой кожи. — Будешь и дальше просто смотреть? — Намджун беззлобно подтрунивает, когда проходит уже несколько минут, и делает вид, что планирует помочь Джину устроиться на его члене. Это помогает ему собраться. Он скользит влажной от слюны, смазки и спермы промежностью по налитому кровью члену, проезжаясь по нему, ёрзая и пристраиваясь. Его дырочка достаточно подготовлена для проникновения, влажная и податливая, словно созданная для того, чтобы принимать член, а дыхание снова приходит в норму. Джин лишь сладко прерывисто выдыхает, не отказывая себе в удовольствии поёрзать подольше — Джуна это явно заводит, судя по выступившим желвакам и нечитаемому взгляду — но не дразнится слишком долго. Вместо этого он подцепляет пальчиками тонкую перемычку трусиков, отводя её подальше — она соскочила меж ягодиц — с трудом обхватывает толстое, твёрдое основание крупного члена Намджуна, мокрого от размазанной по нему смеси смазки и спермы, и, не глядя, пристраивает ко входу горячую головку. Они так часто занимаются сексом, что Джин готов повторить всё это даже с завязанными глазами, как бы сильно его не смущал этот факт. В этой позе ощущения от проникновения каждый раз ещё сильнее, ещё ярче, хотя куда бы: головка приятно растягивает упругие мышцы дырочки и проскальзывает внутрь, подчиняясь неспешному джиновому темпу. А затем, оказавшись полностью внутри, плавно скользит дальше, до чувствительной простаты, толкаясь идеально точно и сбивая Джина с дыхания. — Ты такой, блядь, красивый, когда насаживаешься на член, Сокджин, — Намджун рычит и его тяжелое возбужденное состояние выдает не только голос, но и напрягшиеся мышцы бёдер — Джин чувствует их сталь своими мягкими ляшками. Он растекается от того насколько же Джун везде твёрдый, непробиваемый, такой плотный, что можно ушибиться, ударив кулачком. Джин обмякает, возбужденно прерывисто дыша, и полностью насаживается на всю длину, до самого основания, так, что сочный шлепок разносится по их комнате. Он стонет сладко и длинно, запрокидывая голову и приоткрывая пухлые раскрасневшиеся губы. Нежный голос кажется чуть грубее, чуть более грудным, и Джин плавно поводит бёдрами, опуская на Джуна горячий, прошивающий взгляд. — Смотри на меня, Джуни, смотри… как твоя жена объезжает твой член, — он говорит медленно, отчётливо проговаривая каждое слово и не позволяя себе сорваться на скулёж. Намджун кажется практически ошеломлённым, когда судорожно сжимает его талию в пальцах, слегка придерживая. Этот вид, его чёрный, дикий взгляд, приоткрывшийся в коротком резком вдохе рот и напрягшиеся литые мускулы заставляют Джина чувствовать себя всемогущим. — Тебе нравится, когда я седлаю тебя? Когда всё моё тело дрожит от удовольствия из-за тебя, из-за того, как твой член разрушает мою дырочку? Когда твой хён превращается в твою сучку? Джин встряхивает головой, позволяя хвостикам снова окончательно растрепаться, и плавно, неторопливо качает бёдрами, то почти полностью снимаясь, то насаживаясь по самое основание. Он никогда не был так хорош в танцах, как многие в группе, но если его чему-то и научил малыш Чимини, так это двигать бёдрами достаточно хорошо, чтобы глаз не могли отвести даже другие мемберы. Он двигается почти медленно, дразнясь и красуясь, а затем резко насаживается, слегка подпрыгнув, до отчетливого пошлого шлепка. Это срывает с губ Намджуна низкий, грудной стон, и Джин прогибается в спинке, заводя руку за спину и подцепляя завязки. — Это белье такое красивое, Намджуни, — Джин игриво тянет ниточку, легко развязывая кокетливый бантик, и края лифа беспомощно соскальзывают вниз. Джун провожает их примагниченным взглядом, словно кот, гоняющийся за кисточкой, и Джин сладко надувает губки: — Но разве хорошая жена смеет прятать от мужа своё тело? Он не прекращает двигать бёдрами и медленно подцепляет пальчиками небольшие милые треугольнички, проходясь по их краю. Джин оглаживает кончиками пальцев напряжённые затвердевшие соски, дразнит себя, постанывая, а затем медленно снимает лиф до конца, оголяя грудь. Прохладный воздух приятно обдаёт возбужденные соски, и Джин сладко стонет, скользнув по груди ладошками. Он с наслаждением любуется совершенно ошеломлённым намджуновым взглядом и, продолжая покачивать бёдрами в мерном, плавном, темпе, красиво изгибаясь, играется с крошечными бусинками. Он подцепляет их подушечками пальцев, тянет вперёд, сжимает и разжимает. Джин дразнится, полностью осознавая своё положение — сверху, и наслаждается мнимой властью. Растерев соски так, что они начали казаться набухшими, нежно-нежно порозовевшими, Джин скользит пальчиками дальше. Подцепляет и сжимает мягкие, не сильно выступающие груди, играясь с ней так, словно она не накаченная мужская, а вполне себе женская, пышная и крупная. Джин мнет расслабленные мышцы, сжимает их, ласкает и впивается коротенькими ноготками, оставляя следы. — Матерь божья, Джин, — Намджун выдыхает это как-то по-особенному отчаянно, и Джин чувствует, как сильное тело под ним прошивает мелкая дрожь, словно ему приходится действительно сдерживаться, чтобы не поменять их местами. От мысли о том, как его прижимают к кровати, как нависают сверху, полностью закрывая весь обзор и рыча от возбуждения, Джина потряхивает, но он не сдается. — Нравится, как жена обслуживает своего мужа? — Джин кокетливо ведёт красивым округлым плечом и заводит одну руку назад, упираясь ладонью в чужое колено. Теперь он может полностью выгнуться, закинуть голову и открыть вид на изящно выгнутую, красивую и крепкую непомеченную шею. Угол проникновения получается неожиданно острый: нежные стеночки обволакивают член настолько плотно, что Джин готов попробовать угадать, сколько же вен на нём набухло и вздулось от возбуждения. — Ах, так хорошо, Джуни, твой член так глубоко проникает в меня, я чувствую твоё сердцебиение, милый, всего тебя… Джин продолжает бормотать несвязные слова: он сам с трудом улавливает, о чём говорит, главное — он должен говорить, не важно что, лишь бы его высокий, дрожащий и слегка плаксивый голос не замолкал. Это напоминает ему самому маленькую остаточную ниточку, связывающую его с реальностью — только слыша, как его тонкий голос все больше истончается, поднимаясь октава за октавой выше, Джин понимает, что они всё ещё существуют. — Так хорошо, невероятно хорошо, Джуни… — Джин громко вскрикивает, запрокидывая голову, снова сжимает свою грудь, не удержавшись, и продолжает сладко бормотать, переведя мутный от возбуждения и удовольствия взгляд на мужа: — Приласкай меня, милый, повали мен- Намджун, кажется, срывается с цепи окончательно с этой порочной просьбой: он даже не дожидается окончания фразы, прежде чем одним рывком поменять их местами, грубовато вминая подрагивающего, тонко захныкавшего Джина в постель. — Маленькая милая рыбка попалась на крючок, — Джин всхлипывает, закидывая дрожащие ножки на чужую талию и дрожит в ответ на низкий рокот чужого голоса. — Пора довести тебя до края, маленький. — Пожалуйста, Джуни, пожалуйста, — Джин всхлипывает, скользя короткими ноготками по напряжённым сильным плечам и просительно скулит: — Будь со мной грубым, пожалуйста, заставь плакать от удовольствия, Джуни, я… я хочу кончить на твоём члене, пожалуйста… — Не дразни меня, Джин, — Намджун рычит, грубо прихватывая зубами нежную кожу на шее и заставляя Джина высоко хныкнуть. — Или я выебу тебя так, что ты забудешь собственное имя. — Да, дададада, пожалуйста, пожалуйста, — Джин судорожно сжимается, закатывая глаза, и вскрикивает: — Ах, Джуни! Потому что Намджун наконец перестаёт сдерживаться. Он двигает сильными тренированными бёдрами быстро и безжалостно, буквально вытрахивая последние остатки разума. Джин срывается на стоны, беспомощно проезжаясь по простыням всем телом, но его жёстко фиксируют сильные руки, крепко сжав пальцы на тоненькой талии и буквально вмяв в кровать. Джун рычит низко и раскатисто, покрывает жадными, беспорядочными поцелуями и укусами открытую шею, плечи, ключицы и грудь — Джин только взвизгивает, когда из него неожиданно выходят, резко переворачивают задницей кверху и прихватывают крупноватыми клыками за загривок, как сучку, входя одним грубым толчком. Он проезжается щекой по простыням, плача от удовольствия и не в силах даже прикрыть рот, чтобы сдержать стоны: Джин чувствует, как из уголка его губ течёт слюна, пачкая простыни, но не может даже утереться. Джун безжалостно сжимает его запястья в одной своей руке, заведя их за спину и сорвав с пухлых губ жалобный тонкий стон, сорвавшийся на крик. Джин думает, что он сорвёт голос, что их услышит абсолютно всё здание и что потом ещё минимум неделю придётся терпеть насмешливые взгляды Юнги и смущенные Чонгука, но он сейчас даже не может сосредоточиться на этих мыслях. Всё, вокруг чего вертится его сознание — огромный, твёрдый член, безжалостно растрахивающий его дырку, грубая хватка на запястьях, приглушенное рычание и жар, исходящий от нависающего над ним мускулистого тела. В какой-то момент Джину даже начинает казаться, что его трахает настоящий зверь. Эта фантазия захватывает разум Джина полностью. Он слегка приподнимает задницу, ведет ею плавно, сбивая намджуновский заданный ритм, прекрасно зная, что тот взбесится от такой милой непокорности и чувствуя, как сладко поджимается животик в ожидании. И правда: стоит Джину ещё пару раз сбить чужое тяжелое дыхание, стоит лишь слегка выказать непокорность, и Намджун жестко фиксирует его, прижимая грудью к постели и надавливая сверху. Не шелохнуться. Джин смакует ощущение беспомощности: сладкая дрожь бьет все его тело крупными мурашками. Он хнычет и пытается вырваться, скользит и бьет стопами по кровати — они оба прекрасно понимают, что он не хочет этого на самом деле, хотя и пытается изо всех сил. Просто доказательство того, что он не может, как бы не пытался, что Джун сильнее настолько, что Джин полностью в его власти, доводит их обоих до безумия. Джин лишь высоко сладко вскрикивает, когда чувствует грубый, отчётливый шлепок большой мужской ладони на своей попке и скулит. Намджун не пытается говорить хоть что-то, даже не язвит — он лишь хрипло низко рычит и зарывается носом в волосы, шумно вдыхая потный запах кожи, смешанный с ягодным шампунем. Он напоминает зверя все больше и больше — своим жаром, своей силой и скоростью безжалостных толчков, шумным, горячим дыханием и порыкиванием. Джин дрожит всем телом и громко умоляюще скулит, чувствуя себя самой что ни на есть настоящей сучкой, сгребает дрожащими пальцами простыни и сминает их до побелевших костяшек. Мощные, без оттяжки, долбящие проникновения приподнимают попку Джина с каждым толчком. Настолько жестко Джун трахает его, что беспомощно приподнимаются ножки — он чувствует, как коленки отрываются от мягкой постели и под ними проскальзывает прохладный ветерок. Джину хорошо. Он впивается зубами в подушку и скулит, полубезумно, отчаянно жалея, что у него нет пушистого хвостика, которым он мог бы завилять, как послушная сучка, получившая большой узел. Из-за такого дикого темпа он даже не может сказать, сколько конкретно они трахаются. Джин теряет счет времени, он не обращает внимание на то, как дрожат и ноют руки и ноги, как его дырочка, испещрённый укусами загривок и плечи буквально горят — всё это настолько несущественно. Куда важнее то, как Джун берёт его, ебёт его, грубо вжимая в постель, заставляя захлёбываться слезами и стонами от удовольствия. Джин замечает лишь как Намджун толкается в него последний раз, глубоко замирая внутри и снова наполняя спермой, оставляя нежный, едва ощутимый поцелуй на шее, поверх собственных укусов на загривке. Только когда Джун перекатывается на бок, утаскивая за собой Джина, тот понимает — он тоже кончил, может, даже несколько раз, он не уверен. Весь его животик и бёдра перепачканы в сперме, её так много, как обычно никогда не было, и самое сладкое — Джин даже не прикоснулся к своему члену. Он кончил именно так, как хочется, как сладко-постыдно нравится: от проникновения, грубых и сильных движений своего мужчины, своего мужа. — Джин? — охрипший голос Намджуна звучит ласково и слегка обеспокоенно: он ведёт кончиком носа между его лопаток и покрывает поцелуями линию позвоночника. Всё, на что Джина хватает, — это слабый вопрос на границе сознания: — Кто?.. Джун на мгновение замирает, а затем хрипло низко смеется, щекоча дыханием кожу Джина. Джин слабо хмурится, пытаясь сообразить, что его насмешило, и коротко передергивается всем телом — только сейчас до него доходит, что его ноги безостановочно дрожат, как будто их раз за разом пробивает судорогами. Он смотрит на них с недоумением и почти с любопытством: ему хочется тыкнуть в них пальчиком, чтобы проверить, почувствуется ли что-нибудь, но конечности такие тяжёлые и вялые, что он совершенно не находит в себе на это сил. И всё же, большая медовая ладонь Намджуна, нежно лёгшая на его дрожащее бедро и ласково погладившая, заставляет его дрожать ещё сильнее от остаточной чувствительности. — Тише, маленький, — Намджун мягко притягивает его к себе за талию, прижимая к груди в позе маленькой ложки, и нежно покрывает поцелуями плечи. — Всё хорошо, я с тобой. Я переборщил? — Н-нет, я… Мне просто было так хорошо, Джуна, — голос Джина тоже слегка подрагивает, но он абсолютно не чувствует беспокойства или боли — скорее даже Джин никогда не ощущал себя в такой безопасности. Горячее, крепкое тело за спиной, ощущение полной расслабленности в собственном и блаженно пустая голова. Есть только одно едва уловимое неудобство, скребущееся на грани сознания, и Джин беспокойно выдыхает: — Джуни… — Я понял, кроха, сейчас — Намджун ласково целует его в взлохмаченную макушку и скользит ладонью выше, подцепляя испачканные влажные трусики, неприятно ощущающиеся на коже. Джун тянет их вниз медленно и очень осторожно, но Джин всё равно чувствительно хнычет — любое прикосновение к его маленькому, обмякшему и выжатому члену сейчас заставляет его содрогнуться всем телом и задрожать ещё сильнее. Намджун небрежно откидывает их куда-то в сторону и сразу же возвращается со своим успокаивающим воркованием, стоит Джину захныкать: — Тише, Джин, тише, я тут, солнышко, любовь моя, я никуда не уйду. Ты так хорошо постарался для меня, такой хороший милый малыш. Я позабочусь о тебе. — Джуни, Джуни, — Джин не находит в себе сил внятно что-то формулировать и просто зовёт мужа по имени, пытаясь прижаться к нему как можно ближе. — Джуни… Намджун только теснее прижимается к нему сзади и ласково обнимает, окутывая своим теплом и приятной тяжестью. Он покрывает спину и шею легкими, воздушными поцелуями, легко просовывает колено между ослабших и всё ещё дрожащих ног и обвивает тоненькую талию, подтягивая Джина поближе к себе. Только после этого они утихают — слышно лишь шуршание смятых простыней, тяжелое дыхание и слабые скулящие звуки. Джин старается не уснуть или не отключиться, он не уверен — он знает, что это странное пограничное состояние можно перебороть, но когда тебя всего укрывает горячее любимое тело, когда нежно поглаживают мягкий животик, ещё помнящий ощущение наполненности, и ласково оглаживают судорожно вздымающиеся бока — это кажется невыполнимым. И все же, он старается: часто моргает и прикусывает пухлые губки, осоловело выдыхая. Его и без того нежные губы сейчас кажутся совсем уж сверхчувствительными, как и всё его тело, в общем-то, и даже легкий мазок кончиком языка заставляет его подрагивать. Обычно Джин старается уворачиваться от нежных и сладких намджуновых поцелуев после секса, но сейчас он сам с лёгким пыхтением крутится в любящих руках. — Джин? — Намджун звучит недоуменно, с легким смешком. Каким-то даже шестым чувством Джин улавливает, что его просто находят очаровательным и почему-то надувается. — Я хочу целоваться, — его голос звучит залюбленно — капризно и немного ворчливо, но никто из них не жалуется. Намджун только понимающе ухмыляется и отвечает на нетерпеливое прикосновение припухших вишнёвых губ. Он с удовольствием вбирает в рот нижнюю губу, слегка прикусывая ее клыком, и Джин на это явно всхлипывает — он тянется вперёд и просительно похныкивает, подставляясь. — Ещё, Джуни, ещё. Поцелуи становятся глубже, грубее, а длинный и, кажется, такой же накачанный, как и всё тело Намджуна, язык проникает в его рот. Он ласкает всё, до чего может добраться, перекручивается с джиновым языком и выскальзывает с хлюпающим звуком. Это заводит. Джин непроизвольно облизывается и окидывает голову назад, открывая доступ к чувствительной шее. — Можно… Можно я просто буду носить свитера с высоким воротом? Немного, всего лишь некоторое время, просто… — Джин говорит это тихонечко и робко, ступая на условно запретную тему в постели: обсуждение работы и отношений. — Мне очень-очень хочется… Я хочу, чтобы ты п-поцеловал меня в шею, только… грубо. Хочу, чтобы было видно, немножко, всего несколько засосов, Джуни… пометь меня? Намджун ничего не говорит, но его взгляд скользит от острой линии челюсти, по выпирающим изгибам мышц шеи, останавливается на дёрнувшемся кадыке — и Джина мгновенно заводит один только этот пристальный, жадный и изучающий взгляд. Он даже тянется ладонью вниз вдоль своего живота, с досадой отпуская надежное джуново плечо, но понимает, что его выдоенный член пока не готов к третьему заходу, даже если пошлый разум его хозяина уже готов отдаться. — Ты так хочешь принадлежать мне, Джин? — голос Намджуна звучит низко и рокочуще, опасно: Джин коротко прерывисто выдыхает, когда Джун приподнимается, легко переворачивая его на спину и нависая. Он наклоняет голову, невесомо ведя кончиком носа по податливо подставленной шее, и вдоль позвоночника Сокджина проходятся крупные мурашки. Джун негромко рычит: — Моя милая жёнушка хочет метку на этой чудесной шейке? Разве может муж отказать. Джин кусает губы, чтобы сдержать хныканье — то, как Джун называет его своей женой в постели, заводит его просто до нечестного сильно. Это неправильно, даже извращенно, но когда он так говорит, когда скользит по шее влажным горячим языком, Джин начинает дрожать всем телом. Намджун не торопится: он прихватывает губами нежную кожу, слегка сжимает зубы и посасывает, оставляя отчётливый засос. Джин тихонечко всхлипывает, судорожно скользя пальчиками по его плечам, и сводит колени. Его шея безумно чувствительная даже к малейшим прикосновениям, но Джуну всегда приходится обходить её стороной, чтобы удержаться и не оставить следов. И сейчас это ощущение горячего дыхания, обжигающего кожу, прикосновения пухлых умелых губ и влажного языка буквально сводят его с ума. Джин чувствует себя таким возбужденным: его небольшой член слабо подёргивается, постепенно начиная твердеть, и Намджун словно это чувствует. С очередной меткой он скользит рукой вниз, оглаживая тонкую талию и содрогающееся бедро, между разведённых ног, чтобы мягко скользнуть двумя пальцами в податливую, влажную и расслабленную дырку. Джин невнятно хнычет, прогнувшись в спинке: после члена пальцев совсем-совсем недостаточно, но они приносят приятное чувство заполненности, которое он так любит. И его муж прекрасно знает, что неторопливые, плавные движения внутри в сочетании с ласками мгновенно доводят Джина до состояния безвольной дрожащей массы. — Джуни, да-а, ещё… — он сладко прерывисто выдыхает, разводя ножки пошире, и всхлипывает, когда чувствует лёгкий укус. Намджун явно увлёкся — засосов там не два, и не три, и не десять, и Джин прекрасно знает, что ему ещё как минимум неделю придётся проходить с фиолетовой шеей, но совершенно не находит в себе сил на то чтобы оттолкнуть. Силы есть только на то, чтобы притянуть ближе, так, чтобы джуново лицо (такое удобное для того, чтобы сесть на него, хныкая, ёрзая и чувствуя горячий влажный язык, но Джин определённо сейчас не будет об этом думать) уткнулось ему куда-то в шею, так горячо и приятно, а длинные умелые пальцы вошли глубже, почти восполняя такое необходимое ощущение наполненности. Джин скулит, хаотично оглаживает чужую спину ладошками. Он невольно сжимается, когда ощущает под пальцами выделяющиеся тонкие черточки, похожие на царапины, и лихорадочно соображает, когда успел так расцарапать мужа, но мысли словно в тумане. Джин пытается обвить ножками чужую подтянутую талию, прижаться поближе, но они его абсолютно не слушаются. Всё, что он может — беспомощно хныкать и бессвязно просить «ещё» и «ещё», особо до конца не осознавая, какого именно «ещё» ему не хватает. — Милый, я тоже безумно хочу тебя, — после каждого мягкого слова Намджуна Джин чувствует слабые нежные укусы, — но боюсь, что третий раз… — Ещё, Джун-и… Джин слабо бьет кулачком по джуновому плечу и капризно дует губки. Он не знает, смотрит ли Джун на него, но все равно дуется и плаксиво просит разрядки, хныкая. Его член снова ноет, это возбуждение приятно тяжелое, оно отдается искорками боли в тянущих яйцах, но в тоже время так сильно хочется избавиться от этого ощущения, так сильно хочется, чтобы его взяли, поставили на колени и снова грубо поимели. Джин скребётся подушечками пальцев по плечам Намджуна, пытаясь не задеть оставленные царапины, и пытается все это сказать ему, попросить нормально, но получается только сбивчивое и жалобное: — Джун-и-и… Он теряется, не в силах нормально сформулировать мысли, и это невольно раздражает, потому что муж, кажется, вытрахал из него все, что только можно вытрахать. Джин невольно дуется и сглатывает густую слюну: её много, она переполняет его рот, пачкает губки, и все, что он может сделать — это часто сглатывать, чтобы не капать ей, как собака. Нежные пальцы Намджуна и его покусывающие долгие поцелуи пропадают, остаётся лишь ощущение крепких ладоней на бёдрах, и расстроенно захныкавший Джин уже невольно снова представляет, как муж мог бы его вылизать: скользкий, горячий язык проникнет не глубоко, не полно и совсем мало, чертовски мало. Он даже готов снова начать всхлипывать от этого, но Намджун не дает ему вдоволь покапризничать и медленно, плавно входит. — Только потому что ты очень сильно нуждаешься в этом, Джин, — шёпот Джуна обжигает его ушки и утешает его, как и последовавший за ним нежный поцелуй в румяную горячую щеку, — я не буду двигаться, детка, мой член просто будет внутри. Ты можешь поёрзать на нем, поиграться с давлением, но я не начну трахать своего уставшего и сверхчувствительного мужа, когда это может плохо кончиться. — Кончать всегда хорошо, — Джин невнятно ворчит — вернувшееся долгожданное ощущение чужого члена даже помогает ему наконец собраться с мыслями. Он удовлетворенно выдыхает и начинает сладко сжиматься вокруг толстого, восхитительно растягивающего его изможденную дырочку члена. Он длинный, крупный и так чертовски глубоко ощущается внутри, а опухшие, раскрасневшиеся края его маленькой дырочки чувствительно пульсируют, причиняя ровно тот лёгкий уровень даже не боли, дискомфорта, который Джин глубоко в тайне очень любит. Джин сладко прикусывает нижнюю губу, ёрзает, находя удобную опору, и уже собирается было двинуть бёдрами, чтобы сняться и насадиться самостоятельно, но на его талию тут же ложатся большие твёрдые руки, фиксируя и не позволяя двигаться. Джин обиженно хнычет, надувшись, и дрожит — он старается изо всех сил, но Намджун не оставляет ему на это ни малейшей возможности, даже не особо напрягаясь. От осознания разницы в уровне их сил у Джина снова непроизвольно поджимается живот. — Не вынуждай меня, кроха, — Джун наклоняет голову, покрывая испещрённую метками шею неторопливыми поцелуями и вызывая вереницу мурашек вдоль позвоночника. Он слегка сжимает пальцы, заставляя Джина едва слышно пискнуть, и жарко выдыхает: — Я ведь сильнее. — Ты садист, — Джин невнятно всхлипывает, чувствуя, что вот-вот расплачется от возбуждения и того, насколько ему мало. Он скользит ладошками по напряженным скульптурным плечам, гладит их, и думает о том, как бы спровоцировать. Спустя несколько секунд Джин нежно, просительно тянет, подавляя в себе оставшиеся крохи стыда: — Я… играл с собой сегодня утром в душе. Ты выглядел так горячо на концерте, таким властным и сильным, что от одной мысли о тебе я не мог удержаться. Я растягивал свою дырочку и не мог перестать хныкать, потому что я хотел быть готовым для тебя, чтобы ты мог войти в меня, в свою жену, в любой момент, и… Ты опять был таким возбуждающим. Мне хотелось, чтобы ты взял меня при всех, прямо на сцене, чтобы показал, что я принадлежу тебе, что моя дырочка создана для того, чтобы принимать твой член… — Джин. — голос Намджуна звучит предупреждающе, низкий и хриплый, а дыхание кажется сорванным. Джин чувствует, как чужой член внутри него дергается и сладко всхлипывает, продолжая лепетать: — Сегодня на концерте я… я не удержался, всё это время во мне б-была пробка, и те розовые трусики, которые тебе так нравятся, и ч-чулки, я… я с-снял их после того как сходил в душ и снова там… т-трогал себя, потому что ты… Б-боже, твой взгляд и твои руки, и то, как ты пахнешь, это так сводит меня с ума, Джуни, я ничего не могу с собой поделать… — Вот как? — голос у Намджуна рокочущий, напряженный, но ровный настолько, что интонации теряются и Джин не может понять: верят ему или нет. Он пытается дёрнуться в стальной хватке ещё раз, но его держат крепко, с силой прижимая к кровати, и он беспомощно откидывается обратно, хмыкнув. — Д-да, — Джин слабо кивает, чувствуя, что голова совсем безвольная, словно у куклы, — б-было так сложно прыгать по сцене, пробка, она… она проникала так глубоко, но её было так мало — это так возбуждающе и так мучительно, милый. И я все представлял, что ты подойдешь ко мне сзади, обнимешь, прижмешься бёдрами и почувствуешь. — Что я должен был почувствовать, Джин? — Намджун смотрит внимательно: Джин чувствует его тяжелый внимательный взгляд всем телом, он приковывает к постели не хуже рук на талии. Джин смущается, но ему всё ещё обидно, что он не может как следует попрыгать на члене собственного же мужа, что не чувствует, как он вколачивается в его задницу, когда ему так хочется, и поэтому он продолжает. Джин с трудом двигает дрожащими руками, поднимает их на уровень груди и обхватывает пальчиками бусинки набухших, измученных ласками сосков. Он тяжело дышит, не до конца понимая, чего хочет добиться, но все же начинает играться с ними, тянет и щипает. Беспомощное хныканье служит ему удобным фоном, но на Намджуна это словно никак не влияет: он всё так же не двигается в нем, просто смотрит и слушает. А затем повторяет свой вопрос. — П-пробку, Джуни, — Джин чувствует, как руки безвольно стекают вдоль корпуса, он не может удержать их на груди и всхлипывает, — её заднюю часть. Она совсем незаметная, небольшая, но твёрдая, гораздо тверже моей дырочки, ты бы сразу п-почувствовал. Я все ждал и ждал, Джуни, как ты прижмешься, толкнешься членом в мою попку и почувствуешь совсем не то, что хотел. А потом, потом, когда бы мы шли переодеваться — ты бы зажал меня у тёмной стены, сжал г-горло и спросил, ах~ — Что бы я спросил, кроха? — голос Намджуна срывается на рычание, наконец демонстрируя, что он не так уж невозмутим, как хочет казаться. — Что во мне, — Джин стыдливо отворачивается. Он буквально наяву слышит, как звучал бы возбужденный, раздраконенный после концерта муж, переполненный адреналином, — ты спросил бы, что во мне и почему там какая-то металлическая х-херня, а не твой член, и я… Мне, мне бы захотелось упасть перед тобой на колени и выпросить прощение своим ртом, без с-слов и рук, только языком, но нам помешал бы стафф. Джин чувствует, как крепкие, нерушимые руки Намджуна вздрагивают на его слова-фантазию, сжимаясь крепче, и собирается с силами, чтобы продолжить говорить. Он пробуждает в голове атмосферу концерта, крики арми, как они собрали луны для него, для его поздравления. Он вспоминает, как горячо Намджун выглядел в этой белой просвечивающейся майке, ничуть не скрывающей крупных мышц, влажной и полупрозрачной, сводящей с ума толпу и его — от возбуждения и от ревности одновременно. — Ты бы, ты… т-ты сказал бы, что у нас есть время, но только если я постараюсь, если я буду действовать быстро, а ты сможешь трахнуть мой рот, — Джин громко всхлипывает, — с-совсем как сегодня. И ты трахнул бы меня, схватил за волосы, н-наплевав на работу парикмахера-нуны и в-вколачивался в моё горло так, как не вкол-лачиваешься в меня сейчас, Джуни, б-боже, прошу тебя. Намджун снова практически срывается на рычание — его возбуждение прорывается даже сквозь ту литую маску спокойствия, которую он продолжает держать на лице, и Джин дрожит всем телом на этот глубокий резонируюший звук: — И пока ты трахал мой ротик, я бы н-не смог удержаться, я бы запустил ладонь в свои брюки, сжал в пальчиках основание пробки и начал бы двигать ей, потому что моей дырочке так нужно, чтобы её наполнили, так нужно, чтобы её грубо имели, как будто я обычная шлюшка, — Джин высоко скулит, снова находя в себе силы на то, чтобы начать массировать набухшие и раскрасневшиеся от стимуляции соски. Бесстыжие слова возбуждают и его самого, доводят до грани стыда и безумного желания, измождая не только Намджуна, но и самого Джина. Он тоненько невнятно стонет: — Потому что я и есть твоя шлюшка. Т-ты сделал это со мной, Джуни, ты сделал меня зависимым от своего члена, от чувства растянутости в моей дырочке… Не мучай меня, прошу, мне так нужно, пожалуйста, пожалуйста, возьми меня! Я так возбуждён, моя дырочка расслаблена для тебя, Джуни, я смогу это выдержать, смогу принять твоё семя ещё раз, пожалуйста… Джин срывается на совсем жалобные поскуливания, и вознаграждается хриплым, судорожным выдохом Намджуна, медленно убравшем руки с красивого изгиба тоненькой талии. Джун рокочет: — Ты становишься таким бесстыдным, когда хочешь член. Ведёшь себя как маленькая отчаявшаяся шлюшка, живущая только ради новой порции горячей свежей спермы, — он кладет свою большую ладонь Джину на бедро, грубовато сжимая пальцы, и тот высоко просительно стонет, сразу же разводя ножки. — Моя милая маленькая шлюшка-жена. Была бы моя воля, я бы выебал тебя так, чтобы в твоей хорошенькой головке больше не осталось ни одной мысли о том, чтобы перечить своему мужу, — Джин тонко всхлипывает, задрожав в ответ на это, — но я поступлю по-другому. Я возьму тебя, если ты просишь так бесстыдно, но я сделаю это медленно, Джин, так, чтобы ты чувствовал каждый проникающий в тебя сантиметр, так, чтобы ты сошёл с ума. Ясно, куколка? Джин часто-часто кивает, соглашаясь. Он не смеет перечить, не смеет отказаться от такого щедрого предложения, и просто послушно ждет первого толчка. Намджун его не обманывает, он мягко закидывает стройные ноги себе на одно плечо, устраиваясь удобнее, и двигается медленно, сначала просто толкаясь глубже и крутя бёдрами, словно проверяя его на прочность. И это немного саднит, не так чтобы болезненно захныкать, но достаточно, чтобы поморщиться. Джин не морщится. Его глазки закатываются, а ротик призывно открывается — он полностью расслабляется в крепких руках и на желанном, буквально выпрошенном члене. — Моей жёнушке нравится такой темп? — Намджуни, несмотря на грубые слова, снова нежно целует его за ушком. — Да, муж мой, — ответить получается невнятно с длинным всхлипом, но получается. Джин слабо откидывает руки за голову, цепляясь пальчиками за мягкую подушку и послушно принимает. Толчки все такие же неспешные и теперь, когда Намджун немного выходит и тут же входит обратно — это не кажется таким уж причиняющим боль, нет. Это приятно, когда ты расслаблен, словно резиновая сдувающаяся кукла, и в тебе двигается любимый мужчина. — Это так хорошо, очень хорошо, милый, такой идеальный темп. В ответ на неожиданную похвалу Намджун нежно целует его в щиколотку, явно благодаря. Прикосновение мягких губ слабое, как пёрышко, но очень приятное. Джин приоткрывает закрывшиеся глазки и любуется тем, как его ножки свободно лежат на одном широком плече Джуна. — Ты такой сильный, — он говорит это на пробу, проверяя — обычно падок на похвалу и лесть у них Чимин, сам Джин смущается, а вот Юнги каждый раз выглядит так, словно где-то в глубине считает, что не заслуживает её. Теперь ему интересно, как же реагирует Намджун. — Такой красивый, нежный, ласковый, у тебя такие заботливые руки, Джуни, — в ответ на его слова ему улыбаются нежной, удивленной улыбкой, и Джин продолжает: — я готов молиться на твои ноги, на бёдра, на них так приятно сидеть, но знаешь, что приятней всего? — Что? — Намджун спрашивает, потому что видит, что Джин ждет вопроса. — Самое приятное это то, как ты меня любишь, как заботишься, — Джин резко втягивает воздух и напрягается всем телом — Джун вышел из него до самой головки и холодный, проникающий воздух словно обжигает изнутри, — ах, ладно, это было необычно. — Больно, милый? — Намджун обеспокоенно склоняет голову к плечу и, честное слово, это совершенно умилительно. — И это я тоже в тебе люблю, — Джин увиливает от ответа и расслабляется, чтобы снова принять член до самого основания, — то как ты беспокоишься, боишься причинить мне боль. Мне с тобой совсем не страшно, Джуни. Совсем не страшно. Запас сил у Джина иссекает так же неожиданно, как и появляется, и он загнанно дышит, не находя больше слов. А Джун просто смотрит — так нежно и любовно, что перехватывает дыхание, двигаясь медленно и равномерно. Джину так комфортно, так хорошо: большой твёрдый член двигается в нем медленно и плавно, выходя едва ли на половину и входя до самого основания. Ему не хочется громко стонать, срывая голос, как обычно — вместо этого он издает тихие, сладкие звуки, перемежающиеся со срывающимся дрожащим дыханием и невольными поскуливаниями. — Отпусти себя, маленький, расслабься, — мягкий, грудной баритон прокатывается по всему телу Джина приятной будоражащей волной, заставляя слабо прогнуться в спине и всхлипнуть. — Я позабочусь о тебе, любовь моя, моя любимая жена, мой нежный и ласковый муж, — Намджун снова горячо прижимается губами к тоненьким щиколоткам, покрывая их поцелуями, и не отводит от Джина тёмного не только от возбуждения, но и от любви взгляда. И Джина так чертовски кроет от этого: от того, как Джун переключается между грубостью и нежностью, между обжигающими развратными оскорблениями и практически обожествлением. Весь Намджун состоит из этого, как инь и ян: из мягкого и твёрдого, ласкового и жесткого, сладкого и горького. И Джин чувствует себя настолько же влюблённым, как и много лет назад, когда, ещё считая себя стопроцентным натуралом, по уши влюбился в немного неловкого, называющего себя Рэп Монстром, но уже даже тогда до нечестного соблазнительного Намджуна. Чувства переполняют его с каждым медленным, нежным толчком, постепенно все сильнее и сильнее переполняющим Джина, как чашу, и он прерывисто шепчет, сморгнув с ресниц невольно выступившие от удовольствия сладкие слёзы: — Джуни… Любовь моя, муж мой, Джун… Намджун словно откликается на его нежный, сбивчивый голос: он осторожно спускает стройные ножки со своего плеча, мягко их придерживая, и наклоняется. Джин сразу же тянется к нему подрагивающими ладошками, невесомо коснувшись кончиками пальцев щек, и Джун нежно упирается своим лбом в чужой, прикрывая глаза и разделяя одно дыхание на двоих. Они неспешно двигаются навстречу друг другу и Джина накрывает таким бесконечным ощущением комфорта, что он беззвучно стонет, широко открыв рот. Джун пользуется этим, чтобы покрыть его искусанные губы мягкими поцелуями, куснуть за щечку и оставить очередной лиловый засос на шее. Его толчки становятся более частыми, но вколачиваться на безумной скорости так, как он делал это раньше, Намджун не спешит. И это бережное отношение подводит к краю. Джин даже не замечает, как кончает. Он все еще дрейфует на волнах спокойного умиротворения, когда всё его тело натягивается струной и тут же расплетается, осторожно отпуская его обратно на землю. Движения члена внутри не приносят дискомфорта, холод не охватывает все тело резким приступом. Джину всё ещё хорошо и невероятно приятно лежать под Намджуном и наслаждаться их единением. — Солнышко, — Джун прерывисто выдыхает, явно наслаждаясь туго сжавшимися стенками, и целует его в ушко, — ты кончил. — Не важно, — Джин реагирует на движение чужого члена моментально и сжимает его мышцами, не позволяя выскользнуть наружу, — кончи в меня и кончим на этом. Намджун посмеивается на забавный каламбур, не сопровождающийся в этот раз высоким стекольным смехом, но послушно подчиняется. Он подхватывает Джина под коленку и сгибает ее, прижимая к испачканному спермой животику: его толчки становятся совсем короткими, а ритмично скользящий внутри член растягивает изнутри очень чувствительно и приятно — хочется остаться в этом моменте навсегда. Задним умом Джин невольно запоминает: в марафоном сексе, в самом конце, есть свои однозначно шикарные ощущения. Он даже начинает прикидывать, когда бы ещё повторить, как его накрывает, кажется еще раз — от горячего тугого потока семени, переполняющего его животик. — Ах, так приятно, Джуни, — Джин прогибается в пояснице — всё его тело снова дрожит, он сам едва держится в таком положении, но приятно хрустнувший позвоночник приносит такое же удовлетворение, как и семя мужа внутри. — Только и делал бы, что принимал твой член. — Мы не выжили бы, — Намджун выходит из него с тихим уставшим вздохом и падает рядом, притягивая к себе и невнятно бормоча куда-то в шею, — чувствую себя выжатым лимоном. Хотя это того стоило. Джин согласно мычит и пытается перевернуться со спины на бочок, чтобы подползти в уютные горячие объятья и уснуть. Плевать, что проснётся он грязный, липкий и почти наверняка чёрт знает чем воняющий — сил идти и мыться просто нет. Так что он смиренно принимает участь маленького поросенка, вспоминая, как называл себя так на каком-то из интервью. Эта мысль веселит его, но сил смеяться нет, так что он просто устало вздыхает и жмется к все ещё горячему, как печка, Намджуну. — Ну что вы там, всё? — слегка приглушённый, но всё ещё громкий и очевидно ехидный голос Тэхёна это явно не то, что Джин ожидает услышать после самого шикарного и невероятного секса в своей жизни. И в доказательство, что это не галлюцинации, Ким продолжает: — Можно уже убирать руки от ушей Чонгука? У ребёнка тут травма, как бы, вы орали на весь, блять, квартал. — Ещё раз назовёшь меня ребёнком, Тэхён, кричать будешь громче Джинни-хёна, — раздавшийся в ответ слегка приглушённый голос Чонгука звучит очень спокойно, практически буднично, но очень многообещающе. За стенами негромко хихикают на несколько голосов, и Чонгук слегка повышает свой всё ещё спокойный тон: — Хёны, я, конечно, не хочу вас расстраивать, но нам позвонили соседи и сказали, что в общагу вломились, чтобы снять нечто порнографического содержания. И это был очень интересный экспириенс, но Намджуни-хён, вы бы хоть кляп использовали в следующий раз. Джину требуется некоторое время, чтобы сообразить вообще, откуда взялись знакомые голоса и о чем они говорят, но когда у него получается… Лицо у него вспыхивает просто молниеносно и так сильно, что щёки буквально жжёт от невозможного жара. Мгновенный выброс адреналина даже сбрасывает приятную усталую негу, и Джин подрывается в кровати, машинально прижимая к груди одеяло и панически оглядываясь на Намджуна. Муж выглядит совершенно растерянными и немного смущенным — одно только осознание того, что смутился даже Джун, заставляет Джина негромко застонать от стыда. Но в покое их оставляют ненадолго: — Я, конечно, всё понимаю, — в этот раз говорит Хосок, и, судя по интонации, насмешничать на эту тему он собирается ни одну и не две недели. Джин закрывает лицо руками, дожидаясь, пока ноги перестанут дрожать достаточно, чтобы можно было встать. — И намджуновская жёнушка вряд ли сейчас в состоянии полноценно двигаться, но там на плите на половину готовое блюдо. Нуна, ты вообще его доделывать собираешься, или нам доставку заказать? Джин негромко всхлипывает, доходя до крайней точки стыда, и всё же поднимается с постели, с трудом удерживая равновесие. Намджун моментально подрывается следом, готовый ловить, но этого не требуется — Джин хоть и немного неловко, но вполне может передвигаться самостоятельно. Он накидывает на плечи домашний белый халатик, плотно закутываясь, с ужасом смотрит в зеркало на своё красное, совершенно затраханное лицо, растрепанные волосы и буквально фиолетовую шею. Джин судорожно распутывают пальцами сбитые волосы, стирает с лица нечто… что бы это не было, и умоляюще оглядывается на Намджуна, совершенно не находя в себе сил на то чтобы выйти в одиночку. Муж уже успел натянуть на себя домашние штаны и футболку и выглядел даже более менее прилично, не считая слегка припухших губ и в общем сосредоточенного, но немного потерянного лица. Джин понимает, что на его фоне он ещё больше похож на шлюшку и давит желание захныкать. — Что за звуки, у вас там опять внезапный приступ вуайеризма? — ворчливый голос Юнги добивает Джина окончательно, и он стыдливо прячется в надёжных объятьях Намджуна. — Так вы не парьтесь, мы тут уже минут сорок ждем, задание, блядь, выполнили. — Юнги! — Намджун рявкает, прижимая Джина к себе, и заботливо накидывает ему на голову мягкий плюшевый капюшончик. — Завали ебало, а то я припомню, как вы с Чимином трахались во время общего просмотра кино. — Это была запланированная акция, — резонно замечает Юнги и, видимо, устав разговаривать со стеной, дёргает ручку на двери. Которую они с Джуном, естественно, не закрывали. — А вы просто еба… воу, — он пошло присвистывает, откидывая Джина с ног до прикрытой головы пристальным оценивающим взглядом и скрещивает руки на широкой груди. То, что у него самого на шее несколько очевидно оставленных мягкими губками Чимина засосов, Юнги явно игнорирует, мурлыкнув: — Ну-ка, сладушка, покажи мордашку. Я хочу оценить всю мощь намджуновских зубов. Джин плаксиво стонет и пытается исчезнуть. Халат у него короткий, едва прикрывающий округлую попку, но хотя бы мягкий, а не просвечивающий — уже не так стыдно. Его ноги и бёдра тоже все в синяках и отметинах — от грубой, но такой желанной хватки ладоней Намджуна, а показывать всем свою грудь и шею он уж точно не горит желанием. И всё же, их небольшую язвительную компанию не заткнуть. — Ты его сожрать хотел? — мелькнувший в дверном проёме Хосок чем-то хрустит, задавая вопрос, и Джин даже рискует выглянуть из своего надежного муже-убежища, чтобы узнать, чем именно. — Это объясняет, почему готовка не закончена, но хоть плиту выключили… — Ну да, — Чонгук невнятно хмыкает откуда-то из коридора, воспитанно оставляя старшему хёну возможность сохранить лицо хотя бы перед ним. Джину что-то подсказывает, что любопытная мордашка Тэхёна до сих пор не мелькнула просто потому что макне крепко держит его в своих руках, — только взрыва и обвинения в сокрытии террористов нам не хватало, порностудию мы тут, как выяснилось, уже открыли. — Рабочая версия заключается в том, что в нашу общагу незаконно проникли и проводили съемки, — его щепетильно поправляет нежное щебетание Чимина, прижавшегося к боку Юнги и слегка ухмыльнувшегося абсолютно точно перенятой у Мина кривоватой усмешкой, — потому что обстановка группы продаётся лучше, чем обстановка какой-то непонятной хаты. — Я тебя умоляю, — в этот раз вклинивается Тэхён, которого явно всё ещё не пускают, — тот же Диспатч сразу же раздует из этого историю на тему того что все наши финансы заработаны на продаже наших тел богатым тёлкам: они дают их трахнуть или, что правдоподобней, трахают нас и платят за шоу. Продажи альбомов? Грэмми? Пффф… Да блин, Гук, пусти меня, я хочу посмо- — А ну заткнулись, блядь, все, — дошедший до точки Намджун рявкает неожиданно громко и сильно: Джин чувствует, как все его тело напрягается, видит, как вены на шее вздуваются, и понимает, что чужие глаза вот-вот накроет красная пелена гнева и вот тогда — тогда не поздоровится всем, кроме, может быть Юнги. А если не поздоровится Чимину взбесится ещё и сам Мин, и тогда вообще пиши пропало, опять придётся делать в общежитии капитальный ремонт. Так или иначе, Джин решает принять удар на себя. Он всхлипывает и поворачивается в руках Джуна ко всей группе лицом, нервно ведёт ладошкой по спутанным спрятанным под капюшоном волосам и тихо говорит: — Я не… мы думали, что никого в общежитии нет, простите. Я буду… тише, обещаю. — Ну что ты, солнышко, — Чимин, сердобольный малыш, мгновенно стирает с лица усмешку и тянется к Джину, нежно сжимая чужие пальчики в своих маленьких ладошках. Он слегка склоняет голову, заглядывая под капюшон, и мягко хихикает: — Тебя никто не винит, я тоже совершенно не могу сдерживаться, когда Юнги в настроении поиздеваться и… покусаться, — Пак опускает глаза на испещрённую собственническими метками шею, всё-таки непроизвольно дёрнув уголками губ, и добавляет: — Судя по голосу, да и по внешнему виду, тебе было очень хорошо, Джинни-хён. Предъявлять что-то можно только Намджуни-хену, который тебя до этого довёл. — А предъявлять Намджуну здесь могу только я, — Юнги, вальяжно опершийся широким плечом о дверные ставни, тянет губы в ленивой, но опасной усмешке, слегка прищурив глаза. Джин ни на мгновение не удивлён тому что Мин сразу же подхватывает слова своей булочки. — Так что действительно, мелочь, позаваливали ебальнички. Хосок, тебя тоже касается. Право язвить и издеваться я оставляю только за собой, а если ты имеешь что-то против этого, Джун, разбирайся с ними и с соседями сам. — У тебя карт-бланш, — со стороны Намджун выглядит обреченно-мрачно, но Джин прекрасно видит, что муж скорее просто дуется и не может сдержать невольное негромкое хихиканье. Он слегка торопливо добавляет: — Но только у тебя! — Вот и разобрались, — Юнги хлопает в ладоши и коротко кивает всё-таки любопытно выглянувшему из-за угла Чонгуку: — Гук, утащи Тэ подальше с глаз моих и займи делом, он ни за что на свете сейчас не заткнется, имея такой удобный повод для насмешек. Хосок, раз ты такой умный, готовка на тебе, у тебя два часа, потому что я хочу жрать. Джун, Джина в охапку и в ванну, вам за эти несколько часов явно было не до этого. Чимини, отдыхай, малыш, сейчас я принесу тебе вина и твой любимый халатик. — В этом доме всё подстроено и подкуплено. Я всегда знал, что пробиваются милашки с щенячьими глазками и пухлыми губками, — возмущённый голос Хосока, несмотря на всё его ворчание, явно начал отдаляться в сторону кухни, а Гук потянул занывшего Тэхёна в сторону спальни. — Почему всё снисхождение всегда достаётся Чимину? А как же Соупы, Юнги? Ты предал нашу дружбу? — Я думал, мы деловые партнеры, Хосокк-а, — Юнги язвительно ухмыляется и добавляет с легким придыханием: — А в Чимине я прежде всего люблю его исключительно глубокую личность. Невольно захихикавший Джин взвизгивает от неожиданности, когда его хватают за талию и перекидывают через широкое плечо, словно мешок с картошкой, но не сопротивляется. Сам до ванной он не дошел бы — сил хватало только на то, чтобы стоять и не падать. Краем уха он слушает как Чимин вступает в шутливую перепалку с Хоби: кто еще тут привилегированный, он просто тоже оттраханный и уставший, не то что Хосок, который сидел на диване и смотрел мультики… Дослушать интереснейшую беседу он не успевает, потому что дверь в ванной закрывается изнутри, и он сам оказывается усаженным на стиральную машинку. — Спасибо, — Намджун мягко целует его в лобик, — не то я сорвался и точно поубивал бы их всех. — Нам еще в тур ехать, альбом писать, арми, опять же, — Джин мило отмахивается и с наслаждением смотрит на то, как ему набирают ванную с пушистой пеной, — столько дел, столько дел, а в тюрьме скучно и сыро, еще простыл бы. Да и ты ведь прекрасно знаешь, что они не со зла — просто идиоты. Намджун посмеивается на эти слова и когда убеждается, что температура воды идеальная — возвращается на своё излюбленное местечко между джиновых ног и опять тянется целоваться. Отпуск у них начинается и-де-аль-но.