сигареты, фрукты и немного чернил

      — хэй, Марк! знать его — все время быть уверенным в том, что скучно не будет. его появление в моей жизни стало переломным моментом. сейчас из памяти до того почти все изгладилось, съелось появившимся вихрем. он звонко смеется — почти как мой отец, и глаза у них похожи. ясные, светлые и безоблачные. небо сегодня такое. солнце слепит меня под подъездным козырьком. он стоит, светится, улыбается. ему в ответ не улыбнуться невозможно, такой он человек. снова без шапки, — темно-медовые кудри растрепались, — в расстегнутой куртке, шею едва прикрывает тонкий шарф, однако он как обычно отмахивается на мои попытки его одеть. он без перчаток, протягивает руку. в бледных родинках. пожимаю, идем.       — я у матери отпросился наконец. что там Алиса? — Ринат вышагивает резко, и, кажется, каждый шаг удерживается от прыжка. — она всеми руками за любой движ, ты же знаешь. ей особо-то и не было с кем праздновать, — прерываюсь, глубоко вдыхаю морозный воздух с примесью сырости. — она Диму как-то смогла сподобить, так что квартира полностью наша до завтра включительно. — шедеврально. что думаешь, много нам алкоголя понадобится, чтобы улететь? — он лукавит, улыбается и смотрит на меня. на его радужку попадает свет, а ресницы бросают длинные тени. я спокойно, вопреки судорожному перебиранию мелочи в кармане, язвлю: — споить меня решил? — щурюсь, глядя на него. — а потом воспользоваться моей беззащитностью! этот так неблагородно, Роут, — театрально прячу улыбку за ладонью и осуждающе качаю головой. он усмехается: — я и не присягал на рыцарство. приплыли.       он открывает дверь супермаркета, впускает, пряча руку за спину, со словами: — дамы вперед. делаю книксен, и прохожу, виляя бедрами. мы оба смеемся, пока ходим по магазину, выбирая паек «для проверки жизнеспособности» и «выжившим», как обзывает это Роут. алкоголь и в общем напитки и кое-какую еду, да. Ринат большой оптимист.       я уже выпивал с Алисой, и это было незабываемо. тогда я впервые помолился Дионису, чтобы не попасть к Аиду. видимо, первый все-таки помиловал.       когда мы подходим к кассе, я вспоминаю и дергаю Рината за рукав. — блин, она еще просила ей сигарет купить. валяй, рыцарь, я паспорт забыл. она, кажись, мальборо с кнопкой курит. — шикует? должна будет. — разумеется, — киваю. больше для себя, чтобы не забыть.       после недолгих споров у выхода он забирает два пакета, а я несу его портфель и едва ли не падаю под его весом на спину. перекоры дома, только уже между нами тремя — Алиса, сестра моя, притащила откуда-то искусственную елку с нее ростом, отвечая на наш немой вопрос мол, учитесь, пока я жива, появившись сразу после того, как мы оставили продукты на кухне, — мы решаем, кто будет чистить картошку, кто нарезать, кто стоять у плиты. дойдя чуть ли не до драки, мы решили, что картошку чистим все вместе, нарезаем ее и остальное мы с Ринатом, а большую часть химичит сеструха.       — слушай, а почему ты батю по имени величаешь? — заговорщически спрашивает Роут, пока мы нарезаем все, что выдает нам на стол Алиса, мельтеша по кухне так, что размывается до рыжего пятна. — не знаю, привычка. у нее вон спроси, она же старше, — я киваю в сторону. — я за ней с детства начал повторять. Ринат многозначительно молчит, и мы продолжаем шинковать все. крабовые палочки, морковь, лук, помидоры, сыр, колбаса, яйца, картофель.       когда я встаю, слышу неприятный хруст в спине и морщусь. мы троицей идем на балкон, на перекур. толпимся на тесной площадке, меня спиной прижимает к холодному ограждению сбоку. так вышло, что все курим. я как-то спрашивал у Рината об этом, почему он не парит, это ведь горло не обжигает. он тогда ответил, что у курения именно сигарет есть атмосфера какого-то ритуала. мол, вдох, затяжка, выдох, вдох, затяжка, выдох, стряхнуть пепел. и по кругу. что если зажигалку забудешь, или сигареты — к любому курильщику можно подойти, и он почти наверняка поделится и тем, и другим. как какое-то тайное общество с неписаными законами и устоями. я тогда не ответил, но подумал, что согласен.       на улице уже темно, холод щиплет мои руки и пальцы на босых ногах. мы вваливаемся обратно в дом, и я понимаю, насколько в действительности замерз. мы с Ринатом уходим на кухню, полную теплого воздуха, пара и запаха еды. Алиса мешкается в гостиной, включая музыку. я шепчу Роуту, что она сейчас точно врубит «Алису». он усмехается, когда слышит «танец на палубе тонущего корабля», заигравший на всю квартиру и возможно дальше.       как частый наш гость, Ринат давно выучил все наши любимые песни, волей или не совсем, так что мы втроем поем строчки, которые нам по наследству передал отец, а Алисе еще и именем. голос Роута звучит колокольчиком над нашими хриплыми. у меня перехватывает дыхание, когда он смотрит на меня, улыбаясь песне «голубой банщик», которая отчего-то становится близкой на этот самый момент.       закончив, наконец, с салатами, спустя три часа труда, неоплачиваемого, но поощряемого, мы с горем пополам начинаем собирать елку. как оказалось, украшений практически нет, коротенькая гирлянда — верх удовольствий, приходится придумывать что-то на ходу.       фольга, виноград, яблоки и мандарины, пустые пачки из-под сигарет, проволоки от бутылок шампанского и вина, которые Ринат, в очередной раз умничая, называет мюзле. мы пьем вино, решив оставить шампанское под куранты. на ели красуются браслеты Алисы. мы фотографируем друг друга около дерева на кодак Роута, красим глаза карандашом, найденным в коробке маминой косметики, и снова фотографируемся.       мы пьяные, и мы с Ринатом танцуем в обнимку под «каждую ночь», подпевая и смеясь. он пахнет фруктами, которые мы подъедали, нарезая, сигаретами и, на краю ощутимости, непонятно почему, чернилами из ручки.       я отдаю Алисе музыкальный плеер с cd-картой на тридцать два гига, ради которого я обзвонил десятки номеров, дабы найти лучшее состояние, ведь она так любит вещи с духом прошлого. она мне — красную краску для волос и твердые духи с запахом вишни. Ринат дарит мне зажигалку зиппо бензинового цвета, я вручаю ему пишущую машинку. его лицо с выражением шока сменяется тисками на моих ребрах, которые выбивают воздух из легких и все еще пахнут чернилами.       я, с трудом добившись пространства для дыхания, заглядываю в его лицо. карандаш размазался по нижним векам, глаза едва приоткрыты.       Кинчев на фоне поет: «мы вместе», — и мы действительно вместе. мы сидим на полу, и я целую его. движения заторможены, как будто вязкие. он дрожит. или я?       где-то там Алиса, звуки фейерверков, возгласы людей с улицы и из окон. сестра бессловесно заставляет нас подняться выйти на балкон, и мы снова курим. я не чувствую вкуса дыма, только привкус фруктов и чернил. мы стоим в обнимку, встречая год.       у меня в груди не бабочки — дерущиеся кошки. это сердце. вино, чтоб его. «ты проводи вином и хлебом. все решено», — подпевает Алиса откуда-то со стороны хрипловато едва доносящейся из-за двери песне. «все решено», — думаю я и смотрю на разноцветные всполохи салюта сквозь полуприкрытые веки, ощущая теплые руки на плечах, которые, я точно знаю, усыпаны родинками.