Давай навсегда

      — Тебе плед достать? А то тут вечерами прохладно бывает, — Тишман перерывает одну из полок в шкафу, пытаясь найти наволочку из комплекта постельного белья. — Юль? — слыша в ответ лишь бормотание работающего в гостиной телевизора и ссору семейной пары из соседней квартиры, но никак не голос подруги, мужчина оборачивается на неё.       Юля спит, свернувшись клубочком, отчего ещё больше кажется ребёнком, которого хочется прижать к себе и защищать от жестокости этого мира. Марк приближается к кровати с найденным пледом, осторожно заправляет прядь волос девушке за ухо, отчего она вздрагивает во сне от прикосновения и хмурит брови, а у него сердце сжимается в болезненном спазме от её реакции. До одури хочется вернуться в прошлое и сделать всё возможное, чтобы Юля никогда не столкнулась с этим человеком, но, к его большому сожалению, машина времени до сих пор никем не изобретена.       — Что же тебе пришлось пережить, девочка? — шепчет Тишман, укрывая подругу пледом так, чтобы каждый участок кожи был в тепле и ни один из них не покрылся мурашками от прохлады в квартире. Из головы никак не идёт паутина синяков, которых вовсе не должно быть на хрупком девичьем теле. И это — он отчего-то был уверен — только верхушка айсберга.       — Марк… Не уходи… — бормочет Юля сквозь полудрёму, не отпуская руку мужчины. — Мне страшно одной спать… Останься, пожалуйста.       Марк ложится рядом с максимальной осторожностью, боясь потревожить Юлин сон или невзначай как-то навредить ей, и девушка чуть ослабляет хватку, однако руку так и не выпускает. Подруга сейчас кажется ему бесценной фарфоровой статуэткой, разбитой вдребезги. И чтобы склеить мелкие осколки её души потребуется много терпения, литры супер-клея и истинный ценитель, для которого эта статуэтка — весь мир.       — Спи, малая, всё будет хорошо, обещаю, — мужчина почти невесомо, чтобы не напугать Юлю ещё раз неожиданными прикосновениями, но при этом очень нежно проводит ладонью по её волосам, когда Паршута во сне, словно чувствуя, что рядом близкий человек, доверчиво прижимается к нему, забавно морща нос. Вот только путь к этому «хорошо» всегда лежит через тернии…

***

      Через три недели жизни у Марка до Юли неожиданно доходит факт, бьющий прямо под дых без малейшего шанса спастись, — у неё задержка… неделя.       Такие сбои, казалось бы, были не впервой — на гастролях той же «фабрики» организм от постоянного нахождения в стрессе выдавал и не такие фокусы, а после пережитого это тем более не должно быть удивительным. Однако сейчас случившееся впервые вызвает липкое чувство страха.       В голове набатом стучат слова врача: «Организм молодой, всё быстро в норму придёт. Лучше, конечно, подождать, но если цикл быстро восстановится, то уже через месяц вполне можешь начинать планировать новую беременность.»       — Юля, ты меня слушаешь вообще? — Тишман щёлкает пальцами возле её лица, привлекая внимание погрузившейся в себя девушки. — Малая, — Юля чувствует, как уголки губ от этого прозвища, закрепившегося за ней с «фабричных» времен, чуть дергаются вверх, но буквально через секунду она возвращается в прежнее состояние. — Что с тобой такое?       — Я не знаю, что делать… — нервная система не выдерживает, и в ту же секунду по щекам Паршуты водопадом льются слёзы.       Марк, не раздумывая ни секунды, садится на подлокотник кресла, где расположилась девушка, обнимает её, прижимая к груди, и прикасается губами к макушке, давая ей возможность рассказать всё ровно тогда, когда она посчитает нужным.       — У… у меня… задержка… неделя… — Юля едва ли не взвывает от очередной мысли о том, что могла вновь забеременеть от виновника появления многочисленных гематом на её теле. От человека (хотя его и человеком-то можно назвать с очень большой натяжкой), из-за которого по ночам в самых ужасных кошмарах снится расползающееся по штанам кровавое пятно, заставляя её вновь и вновь переживать этот ужас.       — Тест делала? — Тишман не понимает, откуда берутся силы, которые он прикладывает, чтобы не выдать ни капли страха и переживаний, знает, что ему ни в коем случае нельзя сдавать позиции, потому что Юля видит в нём поддержку, словно Марк — спасительная соломинка, без которой будет очень сложно выбраться на берег из бушующий горной реки, которой сейчас является её жизнь.       — Нет ещё… Я боюсь, — шепчет Паршута, глотая слёзы. Боится рассказать о самом страшном событии, не знает, как подобрать слова. Боится повторения истории, если её предположение окажется правдой. — Помнишь, когда я тебе говорила, что хочу приехать в Москву… навсегда? — кивок, — так вот, тогда я лежала в больнице… — вдох, пальцы в кулак, чтобы собраться с силами, и признание, с которым, кажется, становится немного легче на душе, с которым Юля наконец чувствует, что может дышать свободнее, — после… выкидыша… из-за того, что он меня в стену толкнул… Это могут быть последствия… Гормональный сбой, например… а может и… — девушка запинается, не в силах произнести вслух пугающую её версию, и Марк кивает, показывая, что прекрасно понял. — Мне говорили в больнице, что… всё возможно… но я не думала… А теперь… я очень боюсь… Что если это окажется правдой?       — Для начала сделай тест, — Тишман мягко берёт её ладони в свои, ободряюще сжимая. — Тебе купить?       — Не нужно. У меня был где-то в вещах… остался с тех пор, — невпопад кивает Паршута, шмыгнув носом.       — Тогда сделай сейчас. Это лучше, чем жить в неизвестности и постоянном страхе. А там будем думать о том, что делать дальше, договорились? — он прекрасно осознает, что этим действием словно отправляет её на смертную казнь, но иначе Юля истерзает себя и будет ещё хуже.       Паршута молча кивает и, вытирая на ходу остатки слёз, уходит в ванную, однако через пару мгновения оттуда всё равно доносится тихие всхлипы, и Марк, повинуясь внутреннему порыву и зову интуиции, собирается за пару мгновений и на всех парах летит в аптеку, словно чувствуя, что одним тестом дело явно не обойдётся. Юля не выйдет оттуда, пока не узнает результат, и сейчас ей надо дать выплеснуть эти эмоции и не вмешиваться в разговор с самой собой хотя бы минут пятнадцать.

***

      Когда он возвращается, девушка сидит на стиральной машинке в ванной, рассматривая стены, пол, пальцы на ногах — всё, что угодно, лишь бы не смотреть на две полоски, на две чёртовы полоски, которые в данный момент ей хотелось видеть меньше всего на свете. Страх, что возможная беременность вновь закончится выкидышем или, что ничуть не лучше, бывший может об этом узнать, парализует, заставляет сердце больно сжиматься, покрывает кожу сотнями мурашек и проходится холодком вдоль позвоночника.       — И что теперь делать? — Паршута шмыгает носом, утирая тыльной стороной ладони предательски сбежавшие из глаз слезинки.       — Держи, — Марк протягивает ей пакетик из аптеки, получая в ответ вопросительно-удивлённый взгляд, — ещё два теста. Сделай, чтобы убедиться. Он, — еле заметный кивок на первый тест, в сторону которого Юля даже голову боится повернуть, — вполне может и ошибаться.       — Мне бы твою уверенность, — скептично хмыкает девушка в ответ на его поступок, пряча за этой интонацией страх неизвестности. — А что, если всё же две? Я…       — Значит воспитаем, — не дав ей договорить, отрезает Тишман, замечая, как глаза Юли тут же наполняются безграничной благодарностью и немым вопросом «Ты серьёзно?» — Не надо на меня так смотреть. Да, я готов принять этого ребёнка, правда. Неважно, чьи в нём гены, он не виноват в том, кто его отец.       Юля тянется его обнять и вдруг улыбается сквозь слезы, и Марк начинает верить в то, что улыбка сквозь слезы — человеческая версия радуги после дождя.              — Спасибо, — шепчет Паршута еле слышно. Но ему слова благодарности не нужны вовсе — за девушку уже давно всё сказали её глаза, которые вновь начинают сиять, как и при их знакомстве несколько лет назад. И для Марка это сияние намного важнее всех «спасибо».