о какао, тепле и пошлости

Вьюга завывала близко, билась в истерике меж узких скал, свистела в трещинах. Палатки позади шумно скрипели, но Альбедо сказал, что они устоят — не впервой им выживать в суровых горных бурях. Даже здесь, в этом укромном месте, которое Альбедо выбрал для лагеря, всё летало и вторило вьюге. Он говорил, что самое страшно, что может случиться — лавина с вершины накроет эту узкую щель. А потом прибавлял: «это не доставит хлопот». Но сейчас Люмин было боязно. Не из-за вьюги, а из-за постоянных взглядов Альбедо. Он приглашал, звал за собой, петлял между цветастых палаток, выискивая самую дальнюю, самую укромную и тихую. Плащ совсем не грел, иначе Люмин не понимала, откуда столько мурашек по спине. Ей не впервой искать тепла в случайных людях, она брала, сколько могла и уходила, извиняясь. Жизнь вечного путника изматывала не одиночеством, да и одинока Люмин не была благодаря маленькой Паймон, а чертовым тактильным голодом, который драл глотку, не жалея, и мешал дышать. Моральную сторону вопроса Люмин старательно топила в собственных слезах, но та всплывала и маячила перед глазами красным буяком. Не всегда ей удавалось забрать тепло, и не всегда конечной целью было именно оно. Чаще — банальная крыша над головой в сильнейший ливень да желудок чем наполнить. Люмин не жила в сказке, хотя на сказку этот мир был очень похож. Но сказка вдруг скалилась голодными зубами, жадным взглядом выискивая плату. А Люмин была только одна в этом огромном волшебном страшном мире. Были и хорошие люди. Чаще, всё же, попадались не очень. Но за Альбедо она шла, напружинившись. Шла в предвкушении, в радостном предвкушении долгожданной сказки и тепла. Этот юноша, прекрасный интеллигентный юноша с прозрачными, как небо глазами и тихим, вкрадчивым голосом завораживал. Люмин следовала за ним, не потому что он этого хотел, а потому что она желала прикоснуться к частичке его магии, пожить в его мире науки и искусства, настолько он умел вдохновлять одним своим одушевлением, своим блеском в глазах. Он говорил, повторял, не шепотом — не скрывался, ему это незачем: «Для науки. Почему бы не попробовать. Это было бы интересно». И даже если его интерес давно перерос эфемерную мораль, превратившись в простой животный (на самом деле, человеческий, ведь только у людей есть эта искаженная форма жажды тепла) инстинкт согреться этой морозной горной ночью, то Люмин всё равно продолжит петлять с Альбедо между палатками, выискивая самую уютную. Она умная девочка, она давно всё поняла, и Альбедо понял, что она поняла — они умные взрослые люди и обманывать себя и друг друга им бессмысленно. Поэтому они молча шли искать тепла в одной из отдаленных палаток лагеря. Такая нашлась у отвесной стены, глубоко в той расщелине. Ветер в тонких трещинах пел будоражащие, живые песни. Казалось, он что-то шептал, нет, кричал скалам, безмолвному снегу, кричал людям в надежде быть услышанным. Альбедо приподнял край палатки; он настоящий джентльмен; он смотрел Люмин в шею, и его неподдельный интерес, откровенно говоря, лелеял ее очерствевшее самолюбие. В палатке темно; пахло овечьей шерстью колючих одеял. Очередной фокус Альбедо загорелся на кончиках его пальцев, осветив лица золотистым мерцающим светом. Нашарив спички. Альбедо по очереди зажег редкие свечи, которые чадили и потрескивали, будто пытаясь ответить вою ветра, успокоить его. Люмин, не задумываясь даже, нырнула под одеяла огромной лежанки, занимавшей большую часть палатки. — Замерзла, — интонация у Альбедо странная, он не спрашивал, а констатировал факт. Люмин пожала отяжелевшими под грузом множества одеял плечами и улыбнулась. Веселые огоньки свечей плясали в бездонных зрачках Альбедо. Он быстро вынырнул из палатки, очень умело — не выпуская тепло и не впуская ворохи снега и ледяные пальцы мороза. Вернулся с переносной плитой, кружками и банкой, и улыбался довольно, как мартовский кот, но аккуратно, едва приподняв уголки губ. — Какао будешь? — голос у него тихий-тихий, из-за стонущего ветра почти не слышно. Глухо стукались кружки из жести, звенели ложки, странно пах синий огонек из колбы, нагревающий кувшин молока. Люмин смеялась тонко и чисто, зарывшись носом в подушки, на самом деле не понимая, зачем нужно какао. — Что-то не так? — Люмин не видела его лица, но знала, что он смотрел, изучал, делал пометки на полях её портрета. — Какао, — прошептала Люмин сквозь одеяла, — Перед сексом? Обычно пьют вино. Тонкая бровь Альбедо взметнулась наверх. Пометка зачеркнута, написана новая, не негативней и не лестней предыдущей. Еще одна пометка, еще один штрих в портрете путешественницы без эмоциональной окраски. Альбедо снова улыбнулся, и даже громко выдохнул через нос, скрывая смешок. — Знаешь, я ненавижу пошлость во всех её проявлениях. А пить вино перед сексом, по моему скромному мнению, ужасно пошло, — он говорил спокойно, без надрыва и хвастовства высокоморальными ценностями. — Сложно тебе, наверное, живется. Ведь здесь, — Люмин грустно вздохнула и показала руками на палатку, лагерь, весь мир и себя в первую очередь, — Почти не осталось искренней чистоты. Всё заразилось пошлостью. — На то я художник, чтобы дарить этому миру что-то светлое, — Альбедо помешивал какао серебряной ложечкой. — А ученый ты для чего? — Чтобы не отрицать всё темное, — он повернулся и по-доброму посмотрел на Люмин, выглядывающую из-под одеял, — Словно прячешься от меня. Зефирки добавить? Быстро вылезти не получилось — ноги увязли в слоеном торте из покрывал и пледов, поэтому Люмин сдалась, выбравшись лишь наполовину, и снова засмеялась. Альбедо, этот странный ученый с темной душой, заглядывал ей в глаза; этот странный парень с кристальным взглядом, в котором плясали адские огоньки (и свечи тут не причем); этот странный парень, самый приятный и комфортный из всех мужчин, которых Люмин встречала, только что сказал «зефирки» своим тихим завораживающим голосом. «Было бы неплохо», — прохрипела она и перевернулась на спину, свесив голову. Перевернутый Альбедо не перестал быть милым и интригующим, а голова разболелась от страха быть слишком неправильной для него. Она боялась и молилась лишь о том, чтобы этой горной морозной ночью пошлостью не обросли и они. Надеялась, что то тепло, которое она искала, было чем-то светлым. Её пугал и переизбыток чувств. Долгие странствия научили Люмин не привязываться. На связи попросту не хватало сил. Идти было сложнее. Нити всегда (Люмин подчеркивала это «всегда» жирной линией) натягивались, резали пальцы и запястья, душили. И чувства, смех, горячая кружка какао болезненно отзывались в сознании опасением: а вдруг это новая нить затягивается на её горле. Или это её душа оттаяла, разбухла от тепла свечей и овечьих одеял, расслабилась под кристальным взглядом Альбедо и просто-напросто веселилась, пока могла; наслаждалась редким теплом? Какао они пили в тишине. Их разделяли какие-то ничтожные сантиметры, но щеки краснели только из-за горячего напитка. Они не влюбленные и уж точно не девственники, чтобы краснеть от такой невинной близости. Внутреннее напряжение постепенно спадало. Какао вдруг подействовало лучше всякого вина. Альбедо забрал кружку из ослабевших пальцев Люмин, а та чувствовала, как расплывается в этой незамысловатой заботе. — Надо как-то начинать, — усмехнулась Люмин ему в шею. — Отдаю право старта тебе, — шепот щекотал волосы на затылке. Люмин выдохнула и прикоснулась губами сначала к его щеке, а потом сползла ниже. Он целовался лениво, аккуратно, с любовью даже, но любви между ними не было: слишком мало времени они знакомы, чтобы коварные нити обвили их, а значит — с уважением. Альбедо уважал Люмин, уважал её напористый темп и нервные руки, которые никак не могли совладать с витиеватым узором лент и пуговиц на его плаще; уважал её закрытые глаза и леденющие пальцы, которые юрко бродили по его спине. У самого Альбедо руки теплые, тоже нервные, но ловкие. Не спеша, он раздевал Люмин, оглаживая её, согревая. Страсть разгоралась медленно, как разгорается костер с сырыми дровами, но вот первые искры засверкали под ладонями Альбедо. Люмин жалась всё теснее, перехватывая контроль. Голая кожа откровенно мерзла, но чужие касания распаляли её, и этот резкий контраст сводил Люмин с ума. Она ерзала у Альбедо на коленях, ругалась на чертову тучу запутанных ленточек и завязок на его белоснежной рубашке прямо ему в губы; он улыбался в ответ, перехватывая чужие ладони, и сам развязывал тугие узелки. Страсть это больше по чувствам и ощущениям, чем по действиям. Поэтому Люмин не поняла, как она оказалась под Альбедо, но почувствовала чужой вес и жар, распахнула глаза и глупо уставилась на невозмутимого парня. Он дышал глубоко и ровно, его спокойные руки собирали растрепанные волосы в более удобный пучок. Сощуренные светлые глаза глядели мягко, а тонкие пальцы, едва касаясь, выстукивали на колене Люмин простенький ритм. Сдаваться не хотелось, но только потому, что Альбедо был непринципиален контроль, только потому, что он так легко был готов отдать его в нервные дерганые руки Люмин, она сдалась и покорно обмякла в его объятиях. «Умей наслаждаться моментом», — сказала ей однажды какая-то ветреная путница с самым живым смехом и самыми мертвыми глазами. Люмин наслаждалась. Всё-таки у Альбедо чертовски кайфовые пальцы. Он растягивал неритмично, медленно. Дышал в шею, целовал позвонки и свободной рукой мял бедра, поднимался вверх по животу, к груди и вырисовывал кружева на бледной коже. Молча улыбался, когда Люмин, не зная, куда деть руки, цеплялась то за чужие колени, то сжимала запястья, очерчивая ноготками выпирающие косточки и объемные ленты вен. Она не стонала в голос, а сурово выдыхала через сжатые зубы, в истоме прикрывая глаза, и сильнее жалась лопатками к груди Альбедо. Запомнилось только то, что смазка в резной железной баночке пахла мёдом. Расфокусированным взглядом Люмин ловила каждое его движение. Её аккуратно уложили на спину, подложив под поясницу небольшую цветастую подушку. У Альбедо касания стали жёстче, крепче, и глаза совсем бешеные, как морская вода во время бури, и это выдавало его возбуждение гораздо явнее прозаичных частей тела. Люмин боднула его острой коленкой в щёку, чувствуя себя странно от такой долгой тишины (одни одеяла под ними шуршали, да ветер никак не умолкал), и одновременно этой тишиной наслаждаясь. Смотреть в его шальные глаза оказалось тем еще испытанием. Одеяла зашуршали еще громче, почти оглушая, а ветер стонал за них обоих. — Перестань, — Альбедо подался вперед, заставив Люмин заскулить, и пальцами коснулся прикушенных губ; его голос никак не изменился: он просто шептал, как шептал бы за общим столом во время обеда или выговаривал формулы вслух рядом с задремавшей ассистенткой — Не надо стыдиться эмоций. Если тебе хорошо — покажи это. Люмин посмотрела в ледяные глаза ледяного принца, не понимая его. Стонать в голос, поскуливая и плача — разве это не пошло? Она так боялась разрушить шуршащую тишину этого момента, так боялась сбиться с чужих откровенных выдохов ей в шею. Альбедо, не медля, поцеловал её, зализывая ранки на губах. Ведь он не никак не опошлял момент, выстанывая ей мелодичные звуки в шею. Неловко поправив выбившиеся из пучка пряди, Люмин выдохнула имя Альбедо, чувствуя, как он прижимается теснее, как воздух в легких кончается, а громкий шепот сливается с воем ветра. Она полностью растворилась в ощущениях, позволила себе забыть обо всех проблемах, о цели, которая привела её сюда, обо всём чертовом мире хотя бы на несколько минут. — Согрелась? — сбитый темп разрубил слово на куски. — Ага, — последняя «а» вдруг сорвалась и улетела куда-то высоко, в небо, став частью буйной песни ветра. В конце концов, Люмин имела право на тепло этой морозной горной ночью.