В моих венах страшный яд, который ты в меня ввела, а я, кроме тебя, не замечаю нихуя

Ее глаза горят кроваво-красным, а все остальное он с трудом осознает. Мир будто бы покрывается не дымкой, а плотным смогом, сквозь который не пробраться. Только звук ее голоса раздается в черепной коробке так отчетливо, а он даже не уверен, что она шевелит губами. — Иди сюда, — приказывает она, и он на ватных ногах, не разбирая пространства вокруг, тащится в ее сторону. Ее жестокие губы изгибаются в насмешливой улыбке, клыки мозг игнорирует до последнего. Наверное, она что-то с ним делает каждый раз. Накачивает чем-то или в этом доме все пропитано дурманом, но он плохо ориентируется здесь. Плохо видит опасность прямо у себя под носом. Лишь к рукам ее льнет, а она смеется в голос. Забавляется с двухметровым контрактником как с плюшевым кроликом. — Какой же ты все-таки славный, — тянет она, длинным ногтем то ли лаская кожу его щеки, то ли царапая. У него запястья часто ноют, но это, наверное, из-за железа в зале. У него шею часто щиплет, саднящее ощущение никуда не исчезает, хотя Вадим точно помнит, что с десяток раз рассматривал собственное горло в зеркале. Там нет ничего, но его укутанная в туман хозяйка зовет к себе, и он трусит подобно побитому псу, отчаянно жаждущему ласки. — Я не помню, как оказался здесь, — выдавливает он из себя, щекой прижимаясь к ее холодному колену. Она опять смеется, и этот смех кажется ему слишком мелодично-бархатным, чтобы быть настоящим. Все в ней — особенно холод ее кожи — слишком гротескно-прекрасное. Она запускает пальцы с длиннющими ногтями в его волосы, треплет как блохастого зверя, и яркие вишневые губы изгибаются в довольной ухмылке. — О, тебя начала подводить память? — с деланным удивлением. — Мне так жаль, малыш. Он утыкается лбом ей в колено, жмурится, пытается сосредоточиться, но голова плывет как от горячки. Его тошнит, и взгляд заволочен плотной пленкой. Она убаюкивающе шипит на него, и он теряет момент, после которого начинает ластиться к ее рукам, а не силиться осознать себя и это место. — Может, тебе что-то хочется? Ее ласковый голос звучит иначе. Словно усиленный через динамики. Вадим поднимает на нее взгляд, но толком даже лица рассмотреть не может. Ничего, кроме алеющей радужки глаз, темных губ и звука ее голоса. Он видит ее голос — это невозможно, но он видит. Тот тянется к нему, тянет ближе к себе и приказывает повиноваться. Заставляет упереться руками в диван, но не чтобы уйти, а чтобы оказаться еще ближе к жестокой и явно наслаждающейся всем происходящим хозяйке. — Конечно, тебе хочется еще яда, — елейно продолжает она и хлопает ладонью по дивану рядом с собой, приглашая его сесть. — Вы все такие одинаковые, когда оказываетесь зависимы от него. Он не понимает, что за херню она мелет. Он не понимает, кто она такая и почему он ее слушает. Но ее холодная рука приятно лежит в его ладони, ласкающе скользит выше по предплечью. И он не то что не сопротивляется — он сам подставляет ей шею, когда эта нечеловеческая женщина усаживается на него сверху и впивается острыми бритвами-клыками в его горло. Взгляд фокусируется на пару секунд. Сознание резко оживает и начинает бить тревогу, Вадим порывается сбросить ее с себя — женщина оказывается до ужаса худой и невысокой, он таких одной рукой переломить надвое легко может. А потом она прижимает его к дивану с такой силой, что у него вырывается задушенным сип изо рта. Его прижало скалой, массивным бетоном; никак не хрупкой азиаткой, весящей вполовину него. Расфокус возвращается быстро; странная истома разливается от саднящего укуса на шее по горлу, груди, по конечностям — и бьет в самую голову. Он прикрывает глаза и не сопротивляется. Слышит, как она смачно облизывается, отпустив его. И совершенно не чувствует прикосновения ледяных женских пальцев к лицу. — Пожалуй, я оставлю тебя себе на подольше, — доносится до него сквозь морок и тьму, что неизменно засасывают, окончательно обрывая связь с реальностью.