my purple love

За всё время, что Вильгельм встречался с Симоном, он был у него дома всего несколько раз: ночевать более друг у друга было бы подозрительно даже для двух парней, которые для всех железно «лучшие друзья». Но хотелось проводить все дни и ночи вместе. Каждую минуту. Хотелось, чтобы любовь была открытой, но кто ж позволит принцу Швеции встречаться с латиноамериканским мальчиком из Бьерстада? Хотя бы можно было насладиться редкими совместными вечерами в кровати — за это они были благодарны вселенной. А ещё благодарны матери Симона, которая, являясь потрясающе понимающей и милой женщиной, хоть и не говорила напрямую, что давным-давно догадалась об особых отношениях мальчиков, но всё знала и с самой тёплой и искренней улыбкой на свете предлагала Вильгельму остаться ещё ненадолго у них. И Вильгельм оставался. В один из таких вечеров он лежал рядом с Симоном на его постели, устало прикрыв глаза и лёжа на спине. Где-то рядом Симон сосредоточенно делал домашнее задание. Парень держал того за левую руку и не отпускал — это единственное, что могло бы одновременно и напоминать о присутствии Вильгельма, который всячески пытался поддерживать своего любимого везде и всегда, и не мешать Симону воевать с числами и буквами. Вильгельм знал: ждать осталось совсем не много, ведь Симон у него очень умный (и иногда чересчур ответственный — даже времени на собственного парня не остаётся!), так что он со всем расправится в два счёта. Вилле повернулся, удобно устроившись на боку, и с безнадёжно влюблённым взглядом уставился на что-то усердно решающего Симона. Не сразу Вильгельм понял, что голова у него лежит прямо на фиолетовом худи, в котором очень часто ходил Симон. Непроизвольная улыбка тронула губы. Вильгельм очень любил фиолетовое худи Симона: оно веяло таким необычайным теплом и комфортом, что все беспокойства и тревоги вмиг улетали куда-то далеко-далеко, а тело моментально расслаблялось, окунаясь в нирвану. Оно было особенным — для Вильгельма уж точно — как и его обладатель. Хотелось мурчать от удовольствия, но не хотелось отвлекать странными звуками Симона. Дилемма. Пришлось ограничиться необъяснимым сжиманием мягкой на ощупь ткани и полностью удовлетворённым лицом, выражающим одно лишь наслаждение. Неожиданно пришло осознание того, что ещё никогда Вильгельм не одалживал у парня свою любимую вещь из его гардероба — было бы так прекрасно… — Симо-о-он, — совсем тихо протянул он, так по-детски жалобно и мило, что даже у него самого проскользнула мысль, что Симон не сможет отказать. — Милый, — он трепетно сжал его руку. — Что, Вилле? — Ты меня любишь? На самом деле он совсем не это хотел спросить, но было уже поздно. Да и он обещал Симону больше не устраивать ситуаций, где бы ему пришлось брать слова назад. Озадаченный взгляд Симона скоро смягчился, а щёки так привычно порозовели. — Конечно, люблю. Ты чего? — мягкий, ласковый голос, по которому Вилле, как оказалось, за полчаса молчания успел соскучиться. — Тогда можно я ненадолго возьму?.. — он глазами застенчиво указал на спокойно лежащее и никого не трогающее худи. Симон усмехнулся: ему просьба показалась такой нелепой, но такой… трогательной и личной. В голове было миллион вопросов у обоих, оба были по-разному выбиты из колеи, но также оба доверяли друг другу так, что слова были излишними. Как и объяснения. — Ты действительно хочешь? Симон не понимал той магии, которая для Вильгельма была очевидна и пропитывала обычную кофту, но тот не винил своего парня в сентиментальности. Один выразительный кивок, взволнованно закусанная нижняя губа и немое счастье на лице, когда Симон протянул ему худи, тем самым дав однозначный ответ. Вильгельм на эмоциях потянулся с нежным поцелуем, на который Симон с удовольствием ответил, себе оставив на заметку, что делать, если вдруг захочется поцеловать своего парня. На следующий день худи гуляло по Хилерска на новом хозяине. Никто бы не заметил ничего необычного, ничего странного или подозрительного; никто бы скептически не обводил взглядом проходящего рядом человека, никто бы растроганно не улыбался и хитро не косился; никто бы не подумал ничего лишнего, если бы Вильгельм, чёртов по уши влюблённый подросток, не светился бы всеми цветами радуги, пока, чрезмерно радостный и непривычно активный, ходил перед всеми в фиолетовом худи Симона. Он чувствовал себя безупречно: ему были безразличны слухи и шёпоты, мнения и громкие высказывания. Наконец можно было ощутить присутствие любимого парня, когда его не было рядом. Разве что-то остальное может быть важнее? — Вильгельм, ты не видел Симме? — подошла Сара, сестра Симона. — Он пересдаёт геометрию: оценка ниже «отлично» его не устроила, — он издал что-то похожее на смешок, а потом улыбнулся, вспомнив, как очаровательно Симон бухтел из-за результатов какой-то там проверочной. — Тогда передай ему, что я, — она немного то ли замялась, то ли просто задумалась, как сформулировать мысль, — что я вечером задержусь здесь, буду у Фелис… с девочками. Она в своей манере отвернулась, чтобы не напрягаться зрительным контактом. — Хорошо, конечно. Удачно вам провести время! — позитив из него так и пёр, и всем это было по душе. Сара поблагодарила его хоть и скомкано, но воодушевлённо (настолько, насколько она могла), а также рассказала об их грандиозных планах, которые Вильгельм по своей растерянности там же и забыл. — Прекрасно выглядишь, кстати, — она указала головой на всего Вилле, явно недвусмысленно намекая на худи, которое и она узнает из тысячи. — Знаю. Мне тоже очень нравится. И его совсем не смутило, что шалость в виде чужих вещей на своём теле была раскрыта — он вовсе не скрывал. Ему нравилось, что эта мелочь была видна избранным и понимающим. Ему нравилось, что его понимали. Понимали без слов. И чувствовали любовь. Он чувствовал любовь. Сидя на уроках, Вильгельм не мог ни на чём сфокусировать своё внимание — это было так странно, так ненормально, когда при одном вдохе запаха поношенной ткани вспоминался человек, чей запах так восхитительно въелся в этот элемент одежды — человек, который и носил эту вещь. Он чувствовал себя, сумасшедшим, когда всё расплывалось перед глазами, как только он укутывался в худи сильнее — полностью одержимым. Но это было так… правильно. Можно было дышать комфортом, ощущать заботу и никогда не забывать о преданности. Вильгельм понял, что никогда в жизни не согласится снять с себя это худи, даже на пару секунд, даже если попросит Симон — его хозяин и хозяин королевского сердца. Все эмоции вдруг оказались как на ладони — открыты и так очаровательно беззащитны. Симон с лёгкостью мог прочитать своего парня. Он обнаружил поразительный факт: Вилле выглядит таким уязвимым, когда не думает об обязанностях, а отдаётся себе и любит — и это так прекрасно. Всё-таки волшебная вещь — обычное фиолетовое худи. Всё-таки волшебный человек — Вильгельм. — Очень знакомая толстовка, — нахмурившись, заметил Август в конце дня. Вильгельм, не подумав, с серьёзным видом его поправил: — Худи. Это называется худи. — Не важно, — закатанные глаза. Как повезло, что у троюродного брата Вильгельма, которого тот не очень любил, была не такая уж хорошая память. — Да, Вилле, — влез Симон, не имея при себе ни совести, ни тормозов, — Август прав: я тоже где-то похожее худи видел. Вильгельм пожал плечами, смотря на Симона и только на него: — Даже не понимаю, о чём речь. Но всё они понимали. Все. В том-то и была прелесть.